Проплывали невнятные предметы малых форм, один из последних ткнулся в лодку, и сержант Ложкин отпрянул, чуть не выронив весло: на него скалился мертвец, с которого фактически слезла кожа, костяшки пальцев царапали борт — словно этот тип в разорванном мундире мышиного цвета просил подвезти…
Сноп света озарил лодку с пассажирами! Еще один «Летучий голландец» — на этот раз вооруженный до зубов и крайне опасный — вырос из мрака. Он словно таился в глухой зоне — никто не слышал работу двигателя. Или немец вовремя погасил мотор, чтобы не спугнуть добычу…
— На месте! Сушить весла! Кто такие и куда направляетесь?! — прогремел усиленный динамиком голос, и борт военного катера чуть не ткнулся в утлую лодчонку!
Выдержки хватило даже польским товарищам, у которых не всегда было ладно с хладнокровием.
Заскрипел поворотный механизм прожектора. Люди щурились, отворачивались от яркого света. Гребцы с недовольными минами вынули весла из воды. У ограждения на борту стояли несколько военных с автоматами.
Отливала кокарда на фуражке с задранной тульей.
— Уберите свет! — недовольно выкрикнул Каляжный, приподнимаясь на банке. — В чем дело, господа военные? Мало того, что нас отправили из Засолья на какой-то консервной банке, что нас промурыжили до последнего, что мы едва не перевернулись… — Он побагровел, закашлялся, талантливо изображая негодование. — А мы, между прочим, везем контуженного майора медицинской службы, к тому же я, гауптман Отто Зильберт, имею срочное донесение полковнику Раухману в штаб 19-й дивизии!.
.
Щелкнул механизм, свет притух.
— Просим прощения, герр гауптман, — произнес командир речного патруля. — Но мы выполняем свои обязанности. Лейтенант Цинклер, 2-й батальон береговой охраны. Кто эти люди с вами?
— Это польская полиция, их дали нам в сопровождение. — Выговор Каляжного был безупречен. — Вот мои документы, лейтенант, — привстав, протянул он бумаги, которые тут же забрали. — Здесь же документы майора Рунге. Можете убедиться — он вряд ли в состоянии что-то отвечать.
Внешний вид «майора Генриха Рунге» действительно сильно удручал. Ломакин облокотился на борт, свесил голову. По щекам расползалась смертельная бледность, глаза блуждали.
— Хорошо, герр гауптман, мы вас поняли, — сказал Цинклер, возвращая документы. — Надеюсь, господин майор не сегодня завтра вернется в наш лучший из миров и продолжит нести службу на благо великой Германии.
— Все в порядке, лейтенант? — ворчливо бросил Каляжный.
