Ненавижу, когда из меня пытаются сделать идиота. Если отцу это нравится, то пусть просирает последние активы.
Захожу в свой кабинет и скидываю на пол рубашку. Достаю из шкафа новую.
Только успеваю застегнуть пуговицы, как дверь кабинета распахивается от резкого движения, и на пороге появляется отец.
– Ты что себе позволяешь, Максимилиан!? – раскатывается по стеклянным перегородкам его голос.
– Позволяю себе, – падаю на стул и поднимаю голову на отца, – спасти ваши задницы от банкротства. И ещё, папа… – специально выделяю последнее слово.
– Я развожусь с Нелли.
– Что ты сказал? – зло выдыхает родитель. – Ах ты… Надоело сыто жить? Или ты уже совсем страх потерял? – снова повышает голос."
"– Имею право, – нагло жму плечами. – Родить наследника Нелли никогда не сможет. Да и наследовать скоро будет нечего, если вы подпишите договор с этим «королем дворцов». Просто признайся, что ты, ввязываясь в этот проект, тешишь самолюбие. Хочется масштаба, размаха. Вот на таких идиотах и наживается Айзенковский!
– Ты несёшь бред, Макс… – шипит отец.
– Его гостиницы процветают на побережье.
– Только в формате оллинклюзив, рабском труде студентов и при условии двойного бронирования!
– Не вижу ничего в этом плохого, – складывает на груди руки отец.
– А ты видел во что превращаются эти гостиницы, когда наступает время ремонта или какой-нибудь кризис. Они стоят плесневеющими призраками! Страшные, никому не нужные, некредитоспособные. В общем, – вскидываю руки в останавливающем жесте. – Я за это ответственность нести не хочу.
Продавать говно туроператорам не буду.
Встаю с кресла и забираю с вешалки пальто.
– Что это значит, Макс? – рычит отец.
– Наверное то, что я больше не исполнительный директор «Империя групп». И вы можете сами подписывать, что сочтете нужным, – жму плечами и ухмыляюсь. – Фух. Реально переживал, как сказать, а оно само вышло. – Ну, пока…
Резко разворачиваюсь и иду к лифтам.
– Макс, вернись! – несётся мне в след раскатистое. – Сукин ты сын!
Игнорирую.
Решаю на всякий случай не ждать лифт и сбегаю вниз по лестнице.
У меня есть одно дело, которое волнует сильнее всего остального. Оно засело в голове ржавым гвоздём и отдаёт болью в левую грудину. И бесит, бесит, бесит!
Где, мать вашу, ночует Ася?
Я, как ревнивый пацан, гоню машину до ее дома и паркуюсь под погасшим фонарем, чтобы не светиться.
Скольжу глазами по окнам, считая седьмое от края на третьем этаже.
Горят. И кухня и комната.
Усмехаясь сам над собой, утыкаюсь лбом в руль.
