Катя и Света – мастера спорта по легкой атлетике.
– Ты раньше встречался с ними? – Ревность обжигает с новой силой.
Ковалёв улыбается.
– Что смешного я спросила?
– Меня забавляет твоя ревность. Так вот какой детский гештальт, я не ошибся? Оттаскать за волосы какую-нибудь из понравившихся мне девчонок?
– Почти.
Рассказываю о том дне рождения, когда Ковалёв все внимание уделял приглашенной им на праздник девочке, а на меня даже не смотрел. Улыбка на лице Андрея становится шире.
– Неожиданно. Получается, ты с того самого дня запала на меня?
Кажется, я слышу нотки довольства в его голосе.
– Не знаю, в какой момент это произошло, – отвечаю серьезно, разглядывая цепочку на шее Андрея. – Но недавно я споткнулась о свои чувства к тебе. Подниматься и отряхиваться от них не хочу.
– Споткнулась, да?
– Про подниматься, конечно, спорно, – начинаю заигрывать. – На колени я все же встала. И мне это очень понравилось.
За грудиной сжимается, когда Андрей смотрит так, будто и впрямь готов съесть.
– В таком случае я упал грудью на камень, и тот вонзился мне прямо в сердце.
Щемит внутри. Меня будто всю ломает от осознания, как глубоко я увязла.
– Я хочу домой. Прямо сейчас.
– Представь себе, даже уговаривать меня не придется, – отвечает Андрей, шаря безумным взглядом по моему лицу.
Обняв за талию, Ковалёв ведет меня наверх, чтобы забрать наши вещи и расплатиться с официанткой. Вызывает такси. Через пятнадцать минут мы мчимся по ночным улицам.
Андрей просит водителя остановиться у какого-то перехода, заметив цветочную лавку.
Поняв его замысел, говорю, что хочу выбрать букет сама. А то Ковалёв по привычке подарит ненавистные мне с детства желтые цветы, и вечер будет безвозвратно испорчен. Хватит с нас встречи с Триггер.
Андрей соглашается, и мы выходим на улицу. Время позднее, но проспект как никогда оживленный. Кругом куча людей. Остановившись у стеклянной витрины, я тычу пальцем в нежно-розовые тюльпаны, которые Ковалёв тут же заказывает в огромном количестве.
– Мы их довезем? – уточняю, когда он оплачивает все оставшиеся сто пятнадцать штук.
– Да, – отвечает Андрей.
Я хочу сказать, что сто пятнадцать штук – слишком много и дома не найдется столько ваз, но в этот момент замечаю женщину с младенцем. Мать просит подаяние. На вид ей не очень много лет, – может, сорок от силы, – но вид уставший, глаза неживые. Младенец на руках спит, да оно и понятно, ночь же.
Рука сама тянется к кошельку.
