Даже если чертова птичка вернется, меня надежно заслоняют густые еловые лапы, не подберется, тварь. Зачем они нагрянули всей бандой? Ответ отыскать можно, рассчитывали, что, как и Ерохина, Садяржица застанет меня врасплох, клюнет ядовитым клювом, а они, вернувшись в человеческий облик, заберут из планшетки писание Жебрака. Значит, оно для Жебрака опасно. Значит, анонимку и в самом деле писал он – и, как человек, малость нахватавшийся городской культуры, получивший некоторое образование, может быть, и почитывавший в отрочестве детективы (это среди дореволюционных школьников, вот и Барея говорил, носило характер эпидемии), знает, вполне вероятно, что такое почерковедческая экспертиза.
Дореволюционные сыскари ее уже использовали, что не могло не найти отражения в литературе. Ну а чтобы избежать повторного «диктанта» и вытекающих отсюда неприятных вопросов, умный человек вроде Жебрака непременно что-нибудь придумает. Хотя бы забинтует правую руку – травма на мельнице, сглупа пальцы меж жерновов затянуло! – и писать, заявит, не сможет еще долго.
Примерно так было в сорок третьем в том маленьком городке, когда Антуфьев-«Барини» забинтовал руку, выдал это за месячной давности травму, а потому его сначала и исключили из списка подозреваемых в причастности как радиста к перехваченной всего неделю назад передаче…
Мое положение… Не такое уж оно и безвыходное. Наши машины здесь ездят редко, что да, то да. Будет ли меня искать Радаев? Мы с ним, обсуждая мою поездку к Жебраку, не назначали конкретного срока моего возвращения, но узнав, что наступила ночь, а я так и не объявился, подполковник, как и я на его месте, обязательно пошлет по этой дороге машину с парой ребят, прикажет, если не встретят меня на дороге, завернуть к Жебраку и порасспросить…
Меня форменным образом прошиб холодный пот.
Не спохватись я вовремя, лежал бы сейчас на дороге и помаленьку коченел. Как Ерохин. И нашли бы меня, закоченевшего, и Брегадзе подписал бы очередное медицинское заключение, четвертое по счету, и все ниточки вновь оборвались бы в никуда…
Самое время обдумать свое положение и трезво прикинуть, какие у меня шансы выйти живым из этой поганой истории.
Шансы имелись весьма даже большие. Уже ясно, что поделать они со мной ничего не могут. Все надежды возлагали на свою чертову птичку, рассчитывали без малейших хлопот взять бумагу у мертвого. А я – вот он, живехонек.
