Фотографии он просмотрел быстро, так же бегло прочитал бумаги – их было-то всего три. Покачал головой:
– Интересные дела…
– Уж куда интереснее, – сказал я. – У меня сложилось убеждение: странный покойник – Кольвейс, за это девяносто девять шансов из ста. Слишком много вещей, которые на совпадения никак не спишешь: татуировка, три старых шрама, часы, мундштук…
– Знаете, я с вами согласен. Вот только смерть предельно странная…
– Вот с этим я согласен, – сказал я. – Оставим пока что этот вопрос, все равно версий нет, одни наметки.
Татуировка… Вы о ней знали прежде?
– Понятия не имел, – мотнул головой Крамер. – Узнал только здесь, когда вы мне дали московские материалы по Кольвейсу. Прежде у меня не было случая ее увидеть. Когда он занимался спортом, всегда оставался в нательной рубашке. А баня… Вам дать полную раскладку о том, как в школе обстояло с банным делом?
– Давайте, – кивнул я.
Меня интересовала любая подробность, касавшаяся разведшколы абвера. А полные раскладки Крамера мне очень нравились – по делу, подробно, без лишнего многословия.
– Порядки были такие… – начал Крамер. – Некоторые пользовались ванной с душевой, а некоторые, Кольвейс в том числе, ходили в настоящую русскую баньку. Их в школе было две – для курсантов и «нур фюр дойче». Гильферинг даже брал с собой березовый веник и жалел, что нельзя устроить настоящую парную. Капитан фон Адельсберг за это над ним за глаза посмеивался. Классический пруссак, он и на коренных немцев из других земель смотрел свысока, а уж на прибалтийских… Говорил про Гильферинга: «Эти остзейцы[47] так долго жили среди славян, что переняли их самые свинские привычки».
"
"– Ручаться могу, Кольвейса он не затрагивал, – хмыкнул я.
– Ну конечно, – в тон мне усмехнулся Крамер, – Кольвейс, даром что остзеец, был прямым начальством… Что еще? В отличие от нас, у немцев не принято ходить в баню гурьбой. Только поодиночке. Правда, после баньки немцы пьют, как русские, в основном пиво, но и шнапс мимо рта не проносят.
Гурьбой мылись только курсанты. Так что у меня не было возможности увидеть голым ни Кольвейса, ни кого-либо из сослуживцев. Вот разве что доктор имел к тому все возможности, но он был эскулапом старой школы и никогда ничего не говорил о своих пациентах…
– Ну что же… – сказал я, когда он замолчал с видом человека, которому больше нечего сказать. – Теперь о Кольвейсе. Давайте исходить из того, что мертвец с изуродованным лицом – это все же Кольвейс.
