Сейчас, здесь и с ним.
Райгон не спешит раздеться. Опускается на кровать рядом со мной. Проводит тыльной стороной руки по моей щеке. Закрываю глаза и наслаждаюсь прикосновением, но хочется большего.
Его тёмные волосы и чёрный мундир сливаются с полутьмой ночи, растворяются в ней. А мне не терпится почувствовать тепло его тела, коснуться его кожи.
Тянусь кончиками пальцев к пуговицам его мундира. Райгон замирает. Не останавливает меня, не раздевается сам. Позволяет мне, даёт привыкнуть. Когда мундир стянут с плеч и отброшен на пол, тяну вверх его белоснежную рубашку.
Райгон стягивает её через голову и отбрасывает вслед за мундиром. Вдыхаю резко и шумно, подползаю к нему ещё ближе. Веду подушечками пальцев по стальным мышцам груди, плеч, по рельефному животу. Поворачиваюсь к нему спиной, собираю волосы и перекидываю их себе на грудь, предлагая ему помочь со шнуровкой платья.
Его движения нетерпеливы и грубоваты, завязки едва ли не выдраны с мясом. Не похоже, чтобы генерал драконов часто возился со шнуровкой на женских платьях.
И это странно радует, заставляет улыбаться себе тихонечко.
Наконец, в груди становится свободно, а по спине бегут мурашки, когда мужские губы проходятся по позвонкам, шее. Ладонь Райгона скользит под ставший свободным корсет и властно оглаживает полушария груди.
Осторожно, но настойчиво он помогает мне окончательно освободиться от платья. Я только рада избавиться от тугого тяжёлого шёлка, почувствовать, наконец-то полный контакт, кожа к коже.
Когда ничто не разделяет.
Плавиться под поцелуями. Частыми, жадными, голодными. Целовать в ответ, втягивая носом аромат нагретого солнцем кедра и чёрного перца, смешанный с запахом кожи. Такой привычный, приятный, любимый, родной.
Грудь чувствительна, словно оголённый нерв. Внизу живота ноет и пульсирует, хочется большего. Хочется перейти уже эту черту. С ним. Он понимает. Знает, чувствует.
Опускает меня на спину, нависает сверху. Касается меня между ног, убеждаясь, что я готова.
— Сейчас, — глухое рычание мне в губы, давление внизу.
Мой вскрик и болезненную судорогу глушат его губы. Забирают боль.
— Аурэлия, — сбитое дыхание, наше общее. — Истинная, любимая, моя!
Привыкаю к этому новому чувству наполненности другим человеком.
— Твоя, — соглашаюсь, подтверждаю, успокаиваю его внутреннего зверя.
Раскрываюсь сильнее для него, принимаю, отдаю. Перебираю кончиками пальцев его жёсткие волосы, цепляюсь за стальные мышцы, оставляя на коже красные полосы.
