Герману повезло втиснуть «Субару» в торце дома, после чего он неспешно, продолжая обдумывать разговор с Кариной, добрался до своего подъезда и… И едва не получил по носу: дверь резко распахнулась, и на крыльцо бомбой вылетела раскрасневшаяся соседка по этажу.
— Привет, — вырвалось у едва успевшего отклониться Рыжего.
— Привет! — сердито крикнула она. — Домой?
— Ну да… Что случилось?
— Баллон опять бузит, чтоб его… — Соседка добавила немножко нецензурщины. — Покоя с этим… нет!"
"Бывший инженер, а ныне — одинокий пьяница Баллон обитал на их восьмом этаже и считался главным несчастьем подъезда, да и всего дома.
В последние десять лет из всех возможных состояний человеческого организма ему были знакомы лишь два: запой и похмелье. И если во втором он ещё был как-то терпим, хотя и доставал выклянчиванием денег «на поправку», то в первом — невыносим категорически: впадал в буйство, выскакивал на площадку, бегал по лестнице и двору, орал, что вот сейчас убьёт и зарежет… Правда, не убил, не зарезал, даже перочинного ножика у него никто сроду не видел, но всё равно хорошего мало, а беспокойства много.
Мужики пытались его «образумить», один раз даже перестарались и отправили дебошира в больницу, но Баллон не исправлялся, и постепенно на него плюнули, принимая его выходки как заслуженную кару, данную обитателям дома за грехи.
— Ты-то куда?
— Участкового жду, — порывисто ответила Ольга. — Не хочу это слушать.
— А толку от участкового?
— Пусть его опять на пятнадцать суток закроет. Хорошо ещё, что мои уехали… — Соседка закурила.
— Постоишь со мной?
Проходить сквозь бузотёра не хотелось — уж больно Баллон был приставуч и неприятен, но и стоять на улице Рыжий не желал. Поразмыслил и качнул головой:
— Нет, устал, домой хочу.
— Как знаешь. — Ольга поёжилась. — Осторожнее там.
— Он мирный.
— Все они до какого-то предела мирные.
— До какого?
— До белой горячки.
— Ерунда.
Герман ободряюще улыбнулся соседке, вошёл в подъезд, вызвал лифт, долго ждал, а потом долго волокся вверх в полумраке старой, обшарпанной кабины… и вот тут-то, в вертикальном пути, ощутил, что в нём созрело нечто, вовсе не похожее на привычное кислое неудовольствие от предстоящей встречи с дебоширом.
Нет! Это было совершенно новое чувство — лёгкое, звенящее, злое.
«Я всё могу!» — вдруг ясно услышал Рыжий.
И это было сказано не им, а в нём. И точно из воздушной пушки дунуло и разом выдуло из души всю слякоть: вялость, сомнения, боязнь чего-то. Душа зазвенела, словно клинок.
