Весь облик этого двадцатипятилетнего мужчины выделял его среди остальных, в основном невысоких, темноволосых, смуглых воинов. Правда, в бою такая заметность была излишне опасной, но воин был удачлив и сумел избежать даже легких ранений."
"Он знал, кто подарил ему такие волосы, голубые глаза и светлую кожу – его мать. Ее пленили где-то на северной границе великой империи, и его будущий отец, отслуживший свой срок легионер, купил молодую рабыню на рынке в Риме. Потом, когда она родила ему сына, он подарил ей свободу и сделал своей женой.
Родители успели дать своему единственному сыну кое-какое образование, прежде чем почти одновременно ушли из жизни от неизвестной заразной болезни, выкосившей чуть ли не половину населения округи. Возраст юноши как раз позволял поступить в армию великой империи, что он и сделал, не видя для себя лучшего выхода.
Не входя в дом, Марк скинул доспехи и, оставшись в пропотевшей тонкой тунике, присел перевести дух на большой отшлифованный камень.
Он равнодушно смотрел, как Руфь греет на костерке воду, как наполняет кувшины, выносит относительно чистое полотенце и другую тунику. Когда приготовления были окончены, он скинул одежду и предстал перед иудейкой во всей своей бесстыдной наготе. Марк чувствовал, как затрепетала Руфь, но не обратил на это внимания – он всегда руководствовался только своими желаниями. Наклонился, подставляя могучий торс под тонкую струйку тепловатой воды, стараясь побыстрее смыть с себя липкий пот, смешанный с песком, и капли крови на руках и лице.
Вытеревшись и переодевшись, он прошел в комнату и сел за стол, на котором дожидалась жареная курица, купленная за его деньги. За весь день ему так и не пришлось чем-либо подкрепиться, и теперь Марк схватил румяную тушку, разорвал пополам и жадно впился зубами в сочное, хорошо прожаренное мясо. Но насладиться едой ему особо не удалось: он встретился взглядом с пятилетней Сарой, которая выглядывала из-за стола и жадно провожала каждый отправляемый в рот кусок.
Ее мать стояла, деликатно отвернувшись, но даже по спине можно было определить, что она дьявольски голодна.
– Держи, Руфь! – он швырнул половину курицы на противоположный край стола.
Незнание нелепого, почти непроизносимого для римлянина языка иудеев упрощало общение с женщиной. Он был избавлен от необходимости что-то спрашивать или отвечать на вопросы, просто брал, что ему нужно, и делал то, что хотел.
