– Только ведь это полдела! Его ведь допросить надо – с душой, с сердцем, чтоб до самой сути дойти! Раз ты его выявил, значит, ты и изобличить должен! И ликвидировать потом, как по инструкции положено… А ты – в кусты! Почему? Или ты будешь головой думать, чистеньким оставаться, а мы за тебя грязную работу сделаем, в крови и говне возиться станем? А как потом за одним столом сидеть? Чистенькие с грязными не садятся! Если мы товарищи, то все должны быть одинаковыми!
– Да я ни о чем таком и не думал, – принялся оправдываться Латышев.
– Просто не привык еще…
– Вот с завтрева и начинай привыкать!
Контрразведчики выпили в очередной раз. Самохвалов прищурился:
– Скажи, Юра, а ты раньше сыском занимался?
– Да нет, не приходилось.
– А как же ты додумался до этой схемы со стрелочками? Откуда такая логика?
– Сам не знаю. Просто в голову пришло.
Михаил многозначительно улыбнулся.
– А я знаю! Тебя перстень Иудин надоумил!
Контрразведчики зашумели.
– Что за перстень?
– Какой такой «Иудин»?
– А ну-ка, покажи!
Юрий Митрофанович, было, замялся, но Самохвалов настоял:
– Не жмись, друг Юра, мы тут все заодно!
Латышев извлек перстень из нагрудного кармана.
Сегодня он вел себя необычно: металл нагрелся, лев скалился, как живой, черный камень противоестественно ярко отблескивал в тусклом свете керосиновых ламп, притягивая взгляды собравшихся и завораживая каждого.
– Это не простая вещь, – сказал Самохвалов. – Он помогает хозяину, бывает, что и жизнь спасает, только потом отбирает ее…
– Правда, что ли?
Латышев кивнул.
– Меня товарищив штаб вызвали, расстрелять хотели… А я по дороге перстеньком обзавелся и вот – жив остался…
– И я его шлепнуть хотел, – усмехнулся Самохвалов. – Ан нет, повезло…
Перстень пошел по рукам, его примеряли, и, что удивительно, он подходил всем по размеру, хотя пальцы у офицеров были разными. Но когда его надел Самохвалов, перстень застрял и не хотел сниматься. Сначала это вызвало шутки и смех, потом возникло нехорошее напряжение, все молча смотрели, как тужится капитан, как дергает изо всех сил, как кровь постепенно отливает от лица и алкогольный румянец сменяется мраморной бледностью.
Вдруг Михаил вскрикнул, рывком сорвал перстень и бросил на стол, как будто он был раскален докрасна. Но перстень оставался едва теплым. И непонятно, почему на пальце капитана остались глубокие кровоточащие царапины.
– Лев живой! – сказал Самохвалов, рассматривая рану, и выпил очередную порцию спирта, не закусывая.
