Типаж отличный, самый что ни на есть русский: этакий капитан Тушин из сочинения графа Толстого «Война и мир». Слегка затурканный, вполне заурядный, но честный и службу свою знает. Я петушусь, говорю, что троих-то я уж как-нибудь и без их помощи повяжу; он со всем соглашается и делает по-своему. Как потом выясняется, не зря…
Ну вот. Когда Нештвади через, как он думал, пустой кордон начал переходить в Галицию, я вышел из засады и предложил ему сдаться по-хорошему. Для вправления мозгов сразу отстрелил конечности двум его агентам, с двадцати саженей.
Обрисовал, так сказать, перспективы… И тут вдруг за моей спиной крики, топот, и из-за леса несется на меня с той стороны взвод мадьярских гусар! Представляете? Мы ошиблись насчет графа; он вез слишком важные документы. Нештвади, как потом выяснилось, купил делопроизводителя в штабе Киевского военного округа, и тот доставил ему мобилизационный план и план развертывания. И ради спасения таких бумаг австрияки решились на вооруженное вторжение на российскую территорию.
Двенадцать всадников – и я, с шестизарядной пукалкой. Вот тогда я испугался, что граф меня пройдет…
И тут вдруг, как чертик из коробочки, выскакивает из куста Одинцов. Весь укрытый ветками, чистый леший. И кричит:
– Ребята! Целься в конь! Пли!
Из того же куста раздается залп, и из двенадцати гусаров шесть тут же падают на землю. Ругаясь, все шестеро встают и, хромая и охая, улепетывают назад, в свою проклятую Австро-Венгрию. Стрелки били только коней! Я пытаюсь уложить хоть кого-нибудь из них, а Одинцов хватает меня за руку и отводит револьвер! Не надо, говорит, барон, и так уже бегут; они люди подневольные, не берите грех на душу… Я удивился – и не взял.
– А пулю как же словил? – полюбопытствовал Лыков.
– Как-как? По дурости, как их еще ловят! Пока мы с гусарами воевали – про Нештвади забыли. Вдруг я чувствую зуд под левой лопаткой. Ясное дело – взяли на мушку… Прыгнул рыбкой в траву, но вот, все-таки зацепили.
– И что Нештвади?
– А… Он теперь и не стрелок, и не фехтовальщик.
Не люблю я, когда мне в спину стреляют; отстрелил ему пальцы…
Только в декабре владыка принял иконостасы, стали ждать государя. Прождали все Рождество, Новый год, минуло Крещенье – тот все не ехал. Объявили новогодние награды. Благово, ожидавший станиславскую ленту, не получил ничего; Лыкову вышел годовой оклад за Зембовичей и Тунгуса. Наконец, из столицы назначили дату визита его величества – 10 февраля. Тут-то и пошли убийства эффенбаховских агентов в Москве.
