"
"– Вы бы, гражданин начальник, заходили к нам почаще, это вас можно чаще встретить в обнимку со штангой… чем в приличном обществе. Устаете, наверно, а ведь изможденному телу разрядка нужна, – многообещающе пропел он.
Кузькин едва глянул на Аннушку, и тот, заметив недобрый взгляд, поспешно отступил в сторону.
Мякиш выслушал сообщение посыльного о том, что Тимофей Егорович хочет его видеть, а потом без особой радости объявил:
– Буду!
Кузькин был наслышан о Мякише. Если бы смотрящий сообщил о том, что не желает видеть начальника колонии и хочет, чтобы Беспалый лично явился к его милости, то старший лейтенант воспринял бы эти слова как должное.
Год, проведенный на службе в колонии, закалил его настолько крепко, что даже содомскую любовь зеков он воспринимал как одно из проявлений нормальных человеческих отношений.
У Беспалого была особенная черта: он никогда не заводил разговор сразу и долго рассматривал своего собеседника. Мякиш это хорошо знал и настроился не тяготиться нависшим молчанием: за время долгой отсидки он успел убедиться в том, что каждый опер обладает какими-то странностями, и если невозможно посмеяться над чудачествами в открытую, то хотя бы следует относиться к ним с пониманием.
Однако в этот раз Беспалый повел себя иначе.
Едва Мякиш шагнул через порог. Беспалый произнес:
– Ну, голуба, твоему царствованию у нас, кажется, пришел конец.
– А в чем дело? – насторожился Мякиш.
– В нашу зону направили Бирюка!
– Ленинградского пахана? – изумился Мякиш.
– Почему именно сюда?
Что, мало зон по Союзу?
– Самое лучшее для него – это запихнуть его куда-нибудь в глубинку, где он не очень-то известен. Скорее всего, поэтому и была выбрана моя колония.
Образцовая!
– У нас колония сучья, начальник, почему же такого авторитетного вора, как Бирюк, направляют сюда?
Беспалый улыбнулся:
– Может, хотят превратить его в суку?
– Нет, такого вора, как Бирюк, сукой не сделаешь! – В голосе Мякиша послышались обиженные нотки.
– Скорее, он нашу зону превратит в воровскую. И что же вы думаете делать?
– Ты должен его уничтожить!
– Шутишь, Тимофей Егорович? Если я замочу ленинградского смотрящего, через полчаса зеки прибьют меня гвоздями к кресту, как Христа!
Беспалый улыбнулся. Он не мог сказать Мякишу всю правду.
– Ты ошибаешься, Миша. Тебя не распяли бы на кресте, как Христа. Это была бы для тебя слишком большая честь. Ты просто бы отдал Богу душу без покаяния.
