Зеки ненавидели охранников и знали, что те платят им взаимностью.
– Улыбок не вижу на рожах, бродяги! – бодро начал Беспалый. – Глядя на вас, люди могут подумать, что вы рога замочили. А ведь здесь просто санаторий, воздух ядреный и бабы нецелованные. Я вам даже завидую, бродяги. И накормят вас, и напоят, и постерегут, чтобы вы в тундре по дурости своей не окочурились. Не жизнь, а лафа! Так откуда в вас эта злость, бродяги? Не любите вы друг друга. Ай-яй-яй, разве это по-христиански? Что Иисус говаривал?…
Возлюби ближнего своего, яко самого себя.
А моя похоронная команда за день десяток трупов на кладбище относит. Может, корм не в коня?
Полковник обвел вопросительным взором длинный ряд зеков, но бродяги молчали.
– Вижу, говорунов среди вас не осталось. Кто умел говорить, сейчас находится на аудиенции у Господа Бога. Ладно, если вы молчите, тогда я буду говорить. А расклад таков: рано вы успокоились, граждане заключенные! Мне тут не нужен беспредел, а потому я продолжаю свой эксперимент.
– Ты нас уже укатал своими шутками, Тимоша!
– Кто это говорит? – повернулся Беспалый на голос.
– А, это же мой старый друг Мулла! А ты нынче опять в авторитете? Все-таки чувствуется в тебе закалка. И знаешь, Заки, я даже порой горжусь, что мы были с тобой корешами.
Если бы из тебя не получился отменный вор, то вышел бы очень даже приличный барин. Мне даже нетрудно представить, как бы ты из зеков веревки вил.
– Что же ты в этот раз придумал, Тимоша? – хмуро поинтересовался Мулла.
– О! Идея проста, как и все гениальное.
Ты же знаешь, как я вас с Лупатым люблю. А что говорит пословица? Кого люблю, того и бью. Вас двоих с двумя десятками самых горластых зеков я отправлю через все сучьи пересылки отсюда до Воркуты, и, если ты останешься в живых, тогда я поверю, что тебя бережет Аллах. Больше того, я сам сделаю себе обрезание и перейду в мусульманскую веру. Но коли ты превратишься в жмурика – извини, сохраню верность кресту.
Мулла усмехнулся. Коварный Беспалый смотрел в корень: он хотел не просто наказать урок, заперев их в четырех стенах, – он задумал разрушить заповедные устои, на которых держалась мудрая воровская правда.
Это был очень опасный противник, прекрасно разбиравшийся во всех тонкостях воровского бытия, – недаром же он сам долгие годы носил звание матерого уркача. Он был опасен вдвойне не потому, что хотел прижать зеков, а оттого, что рассчитывал сломать систему, создававшуюся ворами на протяжении многих поколений.
