Правда, нужно сделать поправку, что я не был классической Золушкой, потому что родился Принцессой и деньги без ограничения спались на меня из родительского кармана.
Правда. Тогда никто не предупредил, что наступит время — и придется платить по счетам.
Я нашел ту школьную королеву, и она меня, конечно, не узнала. Я поднял ее к небесам, надел на ее пальчик кольцо с бриллиантом — и растоптал, когда она со слезами на газах совершенно искренне признавалась мне в любви. Я видел ее падение с пьедестала и во мне ничего не дрогнуло.
Абсолютно.
Вот тогда в моей голове накрепко засел мысль: никогда и ни за что на свете меня не получит ни одна женщина. Я буду брать их — красивых, офигенных и крутых — использовать и уходить, оставшись в памяти самым лучшим мужиком, что у них был, и которого они так и не смогли заарканить.
И до вчерашней ночи я был верен своему личному кодексу.
Так что не будет большим преувеличением сказать, что сейчас я сам от себя в глубоком шоке. Собирался же просто предложить ей встречаться по серьезному, а тут вдруг:
«Люблю, женюсь…»"
"— Ты… что-то принял, да? — еще больше хмурится адская козочка.
— У тебя сейчас инопланетяне захватывают землю? Пришла Годзилла? Падает луна?
— У меня сейчас срыв покровов, — охотно подыгрываю я.
Вот бы ее поцеловать! Пусть только даст повод обнять покрепче — на хрен зацелую всю, как маленький. Оставлю на ней кучу маленьких красных пятен, а Клейману скажу, что у моей невесты — ветрянка.
Ха, невеста!
Мне нравится, как это звучит, и ничего во мне не дергается от страха распрощаться со свободой.
Значит, как говорит Антон, я вызрел для серьёзных отношений.
Правда, Вселенная, в следующий раз, в другой жизни, ты не могла бы влюбить меня в женщину… посимаптичнее? Ну так, на всякий случай прошу, не подумай, что жалуюсь.
— Червинский, убери от меня свои клешни и езжай домой, пока я не вызвала санитаров.
— К тебе домой — хоть сейчас. Ну или ты ко мне. У меня есть «Дом Периньон».
— Как пошло — ловить девушку на дорогое вино.
— Молька каким-то чудом выкручивается из моих объятий, и я только усилием воли не разрешаю себе сграбастать ее снова.
Теперь я знаю, что любовь — это быть добровольно больным на всю голову.
Глава тринадцатая: Вера
Не, меня не трясет и не распирает от радости от этого признания.
Хотя нет, все-таки чуть-чуть меня трясет: от злости и от желания поднять то, что осталось от букета, догнать Егора и… исполнить угрозу Бабника.
