И тоже пионовидные. Только совершенно невозможного карамельного цвета. Их даже трогать страшно, настолько хрупкими они выглядят. И в ноздри сразу врезает приятный сладкий аромат, от которого у меня наступает секундное помешательство, иначе почему я тогда тянусь к этому засранцу, чтобы поцеловать его в щеку.
Я? Собираюсь поцеловать Червинского?!
Хорошо, что это затмение быстро проходит и Марик явно даже не в курсе, что у него чуть было не появился повод для новых насмешек. А ты, Верочка, держи-ка себя в руках: аппетитная задница вовсе не повод терять голову.
— Вера? — Егор пытается выглянуть из-за Червинского, но тот успешно теснит его обратно к машине.
— А ты вообще кто такой? — вдруг спрашивает Марик. — Три секунды на ответ, придурок, иначе я затолкаю эти розы тебе в жопу ножками вперед. Надеюсь, в магазине не срезали шипы.
Глава двенадцатая: Марик
Я до сих пор не понимаю, какого черта делаю возле офиса Антона.
С цветами, блядь.
Начать с того, что после дня рождения Леры я вернулся домой злой, как дьявол.
Буквально носился по дому, сбивая все, что неаккуратно встанет на пути: стулья, столы, тумбочки. Что-то я реально расколошматил так, что на утро было больно смотреть.
Я реально жалел, что я не перегнул засранку через колено и не всыпал ей как следует.
Потом я начал представлял, как бы это выглядело: я сижу, Молька у меня на коленях животом вниз, я задираю ее монашеское одеяние, а под ним она… восхитительно голая.
И крепкий зад гостеприимно смотрит в сторону моей ладони.
И у меня встал.
Так сильно и болезненно, что я реально не знал, куда себя деть, так хотелось на все плюнуть и вызвать на ночь одну из безотказных девочек, чьи номера я на всякий случай всегда держу под рукой. Но в голове торчала Молька, а мысли о суррогате не вызывали ничего, кроме до предела обострившегося желания: она должна быть моей. Не какая-то другая замена на время, а именно Молька и, блядь, даже в том уродливом платье.
Даже странно, что не поехал к ней прямо посреди ночи.
Но как-то все же взял себя в руки и понадеялся. Что утром башка придет в норму, и я десять раз перекрещусь, что чуть было окончательно не двинулся головушкой.
Утро и правда многое изменило в моей спокойной и веселой холостяцкой жизни.
Утром я понял, что хочу Мольку. Хочу их всех: Мольку, Моль, Веру и — ебическая сила! — даже «Верочку».
