Хорошо, что мой кофе уже остыл, потому что следующий глоток я делаю, что говорится, от души.
А Молька усмехается, откусывает жирный кусок шаурмы, прожевывает и добавляет:"
"— Пришлось оттачивать единственное оружие против королев автострады: сарказм и стеб. Они так смешно от него шарахаются. Ну, знаешь, когда думают, что Их Величества могут огрести по напудренной физиономии — знают, что делать. А когда делают вызов их мозгам — тут автоматическое фиаско. У них даже глазки становились маленькими-маленькими, как у змей.
Хотя нет, змей я тоже люблю. Так что глазки были просто маленькими, как у не умных женщин, пытающихся думать.
Она берет паузу, чтобы доесть шаурму, и я еще раз удивляюсь, как с такими зверскими аппетитами она умудряется быть такой фигуристой. Нет, конечно, она не худышка, а вполне себе здоровая девушка с нужными приятными округлостями, но при этом ни тебе складок, ни тебе обвислостей. И мне реально нравится ее здоровый аппетит…
— А дальше была еще одна школа жизни — контора Клеймана.
— Вера бросает обертку от фастфуда в ближайшую урну и забирает из моих рук свой стаканчик кофе. Когда пьет, то почему-то смотрит прямо мне в глаза, словно ждет нелестные комментарии.
— К нему приходили дорогие жены дорогих мужей, и у них тоже было свое мнение насчет того, какой должна быть помощница адвоката: молчаливой, совершенно невзрачной и по покорности где-то между тумбой и настольной лампой.
— И поэтому ты стала… молью, — как-то немного ошарашенно озвучиваю свой вывод.
— Да.
Потому что незаметную моль никто не станет трогать, травить и самоутверждаться за ее счет. Когда к одному богатому мужику приходит одна богатая женщина, она хочет все его внимание, и не станет терпеть соперницу, даже если по факту именно она будет вести всю бумажную волокиту ее блестящего развода. Ну и когда ты — что-то вроде пресс-папье, тебя просто не замечают. Все счастливы.
Вот так, мы впервые говорим без насмешек, серьезно и по-взрослому, а у меня даже слов нет. Только большое желание взять себя за шиворот, вернуть в прошлое и хорошенько врезать за секунду до того, как я впервые полез к Мольке со своими глупыми шутками.
Потому что не понимал, зачем Антон держит возле себя Ослиную шкуру, если может взять любую красотку. И потому что мне нравилось доводить ее до бегства. Я ведь тоже когда-то был Ослиной шкурой и, положа руку на сердце, измывался над ней чтобы никто не заподозрил во мне прошлого Марка Червинского.
А ведь мне тридцать четыре.
