Получилось, что она смотрит снизу вверх. И вдруг ракурс и свет сотворили поразительное превращение. Словно кто-то прошелся ластиком по заляпанному рисунку, стирая грязь, нанесенную временем, и в одутловатом испитом лице проявились черты другого, прекрасно знакомого Маше.
Маша покачнулась – на этот раз не от слабости, а от изумления.
– Ты? – недоверчиво прошептала она, вглядываясь в горничную. – Ты?! Не может быть!
Женщина, до этого смотревшая исподлобья, вскинула голову. Зеленые, как трава, глаза вспыхнули на свету.
– Привет, Куклачев! – почти весело сказала Света Рогозина.
8Поздно.
Я больше ничего не успеваю сделать.
Они стоят друг напротив друга, и на лице Маши Елиной изумление сменяется пониманием. Наконец-то она прозрела!
Но это прозрение ее убьет.
Нет, ее убьет эта женщина, кажущаяся неузнаваемой, а на самом деле изменившаяся за прошедшие годы меньше, чем любая из них. Она всегда умела собраться в минуту опасности, выставить вперед все лучшее, что в ней есть, подобно клинку.
Но сейчас ее лучшее – это готовность на все. В ней нет ни доброты, ни жалости. А страх разоблачения сделал ее очень, очень сильной.
Невозможная ядовитая смесь из ужаса и упоения властью переполняет ее. Она убила меня – и осталась безнаказанной. Расправилась с Лосиной – и никто ее не заподозрил. В эту секунду ей, ослепленной страхом и торжеством, кажется, что она умнее всех, хитрее всех, что она всегда будет на шаг впереди! Осталось лишь убрать последнее, внезапно возникшее препятствие – и она свободна, свободна!
Минутная стрелка на часах, отсчитывающих жизнь Маши Елиной, двинулась по последнему кругу.
– Кричи! – умоляю я ее. – Зови на помощь! Ты не справишься с ней одна!
Маша Елина выпрямляется и делает шаг вперед. Маленькая испуганная девочка с рыжей шевелюрой, вдруг переставшая бояться своего врага. Стойкий оловянный солдатик, до последнего защищающий то, что для него ценно.
– Так это ты! – говорит она, и голос ее дрожит, но не от страха.
– Ты убила ее!
Рогозина принужденно ухмыляется. Маша не замечает, как ее рука нащупывает ножницы на полке."
"– Бредишь, Куклачев? Лосина жива-живехонька!
Один раз, думает она, один раз попасть в горло. И нащупывает, выискивает взглядом то место на этой тонкой шее, куда нужно воткнуть лезвие. Слева, в сонную артерию, определяет она.
Удар ее будет точен.
Меня разрывает от жалости и горя.
