– О тех шакалах, которые избили пожилого человека на основании одних лишь пасквилей в газетах!
Мотя часто заморгала.
– Хватит присваивать себе все лавры, Матильда! Где был директор школы, когда у него под окнами бесновались истеричные дуры? Где были те самые ученики, с которыми он столько лет нянчился как с родными?! А милиция, не желавшая искать ублюдков? А родители школьников?
– Они не хотели связываться с педофилом!"
"– Черта с два! – гаркнула Маша так, что Мотя вздрогнула – она и не догадывалась, что в Елиной может прорезаться такая голосина.
– Про ту мелюзгу все знали, что они врут! Просто никому не захотелось копаться в дурно пахнущей истории!
– Потому что была анонимка! – завопила в ответ Мотя. – Моя, моя анонимка!
– И ни одного доказательства! С каких пор анонимные письма – это готовый приговор?
Маша перевела дыхание.
– Я не хочу сказать, что ты не виновата. Ты виновата, Мотя. Это был плохой поступок, бесчестный. Но ты не смеешь взваливать на себя всю ответственность за то, что в конце концов случилось с жизнью Гудасова.
Те люди, которые хором приговорили его, виновны не меньше тебя.
Она дружески взяла в свои руки ее ладонь – теплую, мягкую от впитавшегося крема.
– И прекрати себя грызть. Столько лет самоедения – достаточная расплата за одну подростковую анонимку.
– А за тебя? – шепотом спросила Мотя.
Маша нахмурилась, не понимая.
– Когда обвиняли тебя, я молчала. А тебя… тебя выгнали из секции! Я знаю, мне Стриж говорила! Ты потом заболела! Я видела, как ты плачешь, я хотела тебя утешить, но… но… Я струсила! Я боялась!.
.
«Ну конечно, она боялась, – подумала Маша. – А после того, как Гудасов попал в больницу, признаться стало и вовсе немыслимо. Это означало расписаться в том, что из-за тебя его уволили, из-за тебя избили, травили, пытались сжечь. Неподъемная ноша даже для очень бесстрашного взрослого. А тем более – для перепуганного подростка».
– Я все знала и ничего не сделала!
Мотя забрала у Маши ладонь. Она держала ее так, словно это была не ее собственная рука, а стухшая рыбина.
– А ты в курсе, что в пяти остановках метро от нас была еще одна конно-спортивная секция? – доброжелательно спросила Маша.
Губанова удивленно посмотрела на нее.
– И раз уж я так страстно любила лошадей, то могла бы уговорить родителей позволить мне ездить туда, – продолжала Маша. – Это был мой выбор: решить, что свет клином сошелся именно на ближайшей конюшне, и сдаться.
Тишина, нарушаемая только приглушенным сопением.
