Даже этого короткого мига оказалось достаточно, чтобы Машу озарило сиянием чужой любви и она осознала, кем стал для отверженной девочки, бывшей для всех лишь предметом насмешек, единственный расположенный к ней взрослый человек.
– Я старалась заниматься как можно хуже, – сказала Мотя, уставившись на свои ладони. – Понимаешь зачем?
– Чтобы он дольше тебя тренировал?
– Да! Я хотела, чтобы это продолжалось до конца школы! И мне казалось… Я думала…
«Ты думала, он тоже этого хочет. А потом Гудасов объявил, что с него хватит».
– Он сказал, я на большее не способна. – Бесцветный Мотин голос звучал еле слышно. – Что он сдается. Опускает руки. Говорил, что это он виноват, но я-то понимала, что это на самом деле означает… Он больше не хотел меня видеть.
«И тогда ты сделала самое ужасное, что подсказывало тебе оскорбленное самолюбие».
– Я не представляла, что потом начнется такое! Что его затравят! Что тебя… обвинят… и тебя тоже…
Последние слова Матильда выкашливала из себя.
Маша присела перед ней на корточки, и та закрыла лицо багровыми ладонями.
«Бедная, бедная моя Мотя. Почему нельзя вернуться на двадцать лет назад, встряхнуть твоих родителей за шкирку: любите, любите сильнее свою дочь, с любовью нельзя переборщить! Почему нельзя прикрикнуть на Гудасова: что ты творишь? Неужели ты не видишь, как она смотрит на тебя? Где твое чутье?»
Почему нельзя остановить Рогозину? «Жри свой бутерброд!» Маша до сих пор помнила общий дружный хохот. «Я не смеялась. Но я ничего не говорила тем, кто смеется».
– Я тебе все испоганила, – глухо сказала Мотя. – А уж Гудасову…
– Мотя, послушай, – тщательно подбирая слова, начала Маша, стараясь подражать интонации Макара, – ты, конечно, центр вселенной, пуп земли и все такое. Но надо бы и меру знать в своей мании величия.
Мотя отняла руки от лица. Покрасневшие от лопнувших сосудов глаза остановились на Маше.
– Я – пуп земли? – прошептала она. Даже удар хлыстом не поразил бы ее сильнее, чем несправедливое обвинение. Она – пуп? Она – ничтожество!
– Пуп, – упрямо повторила Маша.
– Это ты так думаешь. Полагаешь, достаточно подростку написать анонимное письмо – и все, жизнь оклеветанного человека сломана? Разве больше в этом никто не участвует?
– Ты о чем?
– О журналистах, кропавших статейки! О школе, которая не заступилась за своего педагога с прекрасной репутацией. О придурковатых мамашах, которым только и требовалось, чтобы кто-нибудь крикнул: «Ату его!» – Маша в гневе повысила голос.
