— Будем вашу квартиру приводить в человеческий вид!
— Сама умаешься, а я не могу помочь…
— Не умаюсь, у вас две комнаты, а не двадцать! — отвечаю с улыбкой.
Глава 34. Иногда они возвращаются…
В этот же день:
Злата
— Финальный аккорд… — приговариваю я, кидая в кастрюлю с ярко-красным варевом горстку мелко нарезанного укропа.
Мама Марисоль очень любила сравнивать приготовление еды с игрой на пианино. Легкая прелюдия, потом нарастает темп, страсти накаляются и, наконец, кульминация — это когда подносишь первую ложку ко рту.
В конце финальный аккорд — нечто, придающее твоему блюду законченный вкус.
Будь моя воля, я бы добавила еще петрушки, зеленого лука, чуточку базилика… Воля-то есть, а ингредиентов нет. Обхожусь малым, но даже этого достаточно, чтобы добавить гамме вкуса нужную нотку."
"В моей приемной семье готовить очень любят. Там еда воспринимается как божий дар человеку. Мама Марисоль частенько повторяла: «Каждое блюдо должно быть таким, чтобы хотелось плакать от счастья, что этот кусочек попал тебе в рот!» Я поначалу в самом деле плакала.
Только когда очутилась в приемной семье, поняла, что я до этого в жизни ни разу по-настоящему вкусно и не поела. Меня тоже стали учить готовить, и это дело мне понравилось.
У Габарашвили при гостинице имеется ресторан, где я и сестры работали по очереди. Лучше блюд, чем подают там, мне есть не приходилось даже в тех местах, куда меня водил Артём.
Как только его имя всплывает в памяти, болезненно морщусь.
«Гад ползучий и сволочь!» — тут же кричит на него мое раненое сердце, а в горле растет ком.
— Нет, нет, нет… — тут же приказываю самой себе.
Только новых слез мне не хватало. Достаточно уже! И без того почти всю ночь прорыдала, подушка до сих пор мокрая. Лучше чувства под замок, а ключик в окошко. Не хочу больше о нем думать и чувствовать тоже ничего не хочу.
Переключаю внимание на уборку. Ликвидирую последствия кулинарного произвола. Пока мою посуду, в прихожей раздается звонок.
Вытираю руки о бабушкин фартук — своего еще не заимела. Иду открывать.
На пороге вчерашний знакомый, внук Марии Ивановны, собственной персоной. Руки в боки и давай переть на меня тараном:
— Ах, ты еще здесь! Я так и знал! Вчера песни пела, заливала, не нужна ей квартира… Вон уже и в бабулином фартуке тусуешься!
— Тише ты! — цыкаю на него.
Не знаю почему, но этот здоровый лысый детина меня не пугает. Не пугает, и всё тут. Нет в его взгляде жестокости.
