"
"Три дня они всей командой оттирали, мыли-драили-чистили, сушили, гладили, перебирали, а также подкрашивали и лакировали, промазывали швы и делали мелкую починку, готовя дом к хорошей, качественной консервации на зиму, а может, и на весну, это как уж бог управит и… Настолько все упахивались, что к ночи Ева буквально доползала до своей кровати и засыпала мгновенно, стоило ей укрыться одеялом.
Ну а на четвертый день они все всемером провели придирчивую ревизию и приемку результата своего коллективного труда и пришли к единогласному выводу, что дом «вылизан» до блеска, как у… упустим это сравнение, сделанное одной из подруг Веры Ивановны. Одним словом, дом сиял, благоухал и был идеален во всех отношениях.
Во-о-от… только на следующий день Ева отчетливо поняла, что не может находиться одна в доме, настолько ее вдруг придавило внезапное, предательски навалившееся чувство одиночества и какой-то глухой, бесприютной пустоты, что даже сердце тихонько так защемило.
Она бродила по комнатам, дотрагивалась кончиками пальцев до любимых вещей, и ей казалось, что она слышит голоса родных, свой счастливый детский смех, запах бабушкиной выпечки, а из мастерской доносится звук точильного станка деда Олега, а папа, повышая голос, доказывает какому-то коллеге что-то по телефону, тогда еще старому, проводному и с дисковым кругом, а мама звонко смеется, слыша его голос, доносящийся даже до нее, и помешивает большой ложкой малиновое варенье, которое варится на плите в старинном медном тазу, – и все эти тысячи тысяч мелочей, слов, улыбок, вздохов и хохота, скопившихся за эти годы, живут своей жизнью, и дом дышит ими и плывет по времени вместе с ними…
Только сейчас во всей полной мере, делавшей больно сердцу, Ева внезапно поняла смысл избитого и затасканного миллионами повторений выражения – «цените каждый миг, который проживаете, он неповторим».
