И словно кто-то свыше, подслушав мои мысли, исполняет этот запрос, только самым ужасным для меня образом. Поймав яму, машину резко ведет в сторону. Сильно испугавшись, я зажмуриваю глаза и вцепляюсь железной хваткой в ручку двери, пока Борис Александрович пытается выровнять автомобиль и припарковать его на обочине.
Я чуть-чуть оживаю, когда чувствую на своих руках и лице горячие прикосновения. Меня трясет, из груди вырываются судорожные всхлипы.
— Сона… Посмотри на меня, — просит Борис Александрович. — Все в порядке, малыш, — гладит большим пальцем по щеке и стирает с нее мокрую дорожку.
— Мы на что-то наехали, лопнула шина. Сейчас все заменю, и поедем дальше. Да?
Я затравленно тяну его запах и киваю в ответ.
23
— Где вы научились? — робко интересуюсь я, глядя как отец Лены, сидя на корточках орудует массивным ключом. Мышцы на его руках напрягаются, и татуировки волшебным образом оживают, делая невозможным оторвать от них взгляд.
— Я не всю жизнь в офисе сидел, как ты уже, наверное, догадалась, — отвечает он, скидывая на землю очередную гайку.
— Было время, и на грузовиках колеса менял.
Сложно представить, что этот красивый мужчина в дорогих вещах занимался чем-то подобным, хотя подслушанный мной телефонный разговор в офисе утверждает об обратном. Сергей тоже говорил, что Тихонов — человек с серьезным прошлым. Имеет ли это для меня значение? Кажется, никакого.
— У вас было непростое детство? — осмелев, спрашиваю я.
— Детство у меня было, как у всех — ни хуже и не лучше. Главные проблемы начинаются, когда дети взрослеют.
Своим родителям я проблем принес предостаточно.
— Уверена, что сейчас они вами гордятся.
Никак не прокомментировав мою пылкую ремарку, Борис Александрович вытирает пот со лба и снова берется за ключ.
— Чуть правее посвети.
Я послушно направляю свет телефонного фонарика, куда он просит, и вновь принимаюсь изучать его татуировки. В этот момент я ничуть не жалею, что уехала от Сергея, не жалею, что мы пробили колесо и что от испуга я, должно быть, потеряла пару лет своей жизни.
Я и Ленин отец находимся вдвоем под открытым небом, на моей щеке все еще теплится след его прикосновения, а в ушах звучит ласковое слово, которым он называет меня уже не в первый раз. Малыш... Для меня это детское прозвище не имеет отношения к возрасту, а говорит о его особенном отношении. Ну, или же я просто выдаю желаемое за действительное.
— Не имей привычки идеализировать людей, Сона, — вдруг говорит Борис Александрович, откручивая последнюю гайку.
