31
— Тебе как тут, комфортно? — тихо, почти шепотом спрашивает мама, сжимая мою руку. — Палата вроде бы хорошая.
— Все отлично, — стараюсь улыбнуться я, несмотря на то, что любая мимика отдается в голове тянущей болью. — У меня даже личная сиделка есть. И кормят, как в ресторане.
— Борис все оплачивает, я так поняла?
Ни аварии, ни десятидневной коме не удалось притупить мои чувства: при звуке его имени в груди по привычке екает.
— Да, он. — И, смутившись, считаю нужным пояснить: — Просто чувствует вину, из-за того что Лена была за рулем.
— Видно было, что он очень переживает. Каждый день сюда приходил, хотя и человек занятой.
Сердце начинает биться быстрее, разгоняя по онемевшему телу кровь. Значит, Борис меня не обманул. Он действительно приходил ко мне каждый день и просил проснуться.
— Ты гораздо лучше выглядишь, — продолжает мама, нежно погладив меня по щеке. — Хотя бы лицо порозовело… А то я когда тебя увидела…
Оборвавшись, она отводит взгляд, а ее губы начинают дрожать.
— Мам… —зову ее я.
—Мамуль… Ну не плачь, пожалуйста. Все позади. Я жива и иду на поправку.
Мне нестерпимо больно оттого, что маме, любящей меня больше всего на свете, приходится переживать этот кошмар во второй раз. Она держится ради меня, стараясь не показывать ни слез, ни эмоций, за это я чувствую свою вину, хотя и не должна. Я ведь была просто пассажиром.
— Мам, прости меня, ладно?
Она вскидывает мокрые глаза.
— Да ты что, девочка моя? За что мне тебя прощать?
— За то, что тебе пришлось бросить работу и приехать сюда.
Нервничать и сутками сидеть под дверью реанимации.
— А как иначе? — На ее лице появляется подобие улыбки, которое моментально меркнет. — Ты ведь самое дорогое, что у меня есть. Моя радость, моя гордость… Лучший ребенок на свете.
От такого обилия ласковых слов, моя нервная система сдает, и по щекам текут первые слезы.
— Мам… Я тебя очень люблю… — Я тщетно пытаюсь проморгаться, чтобы убрать мутную пелену с глаз. — Очень… Прости, пожалуйста… Прости.
Поднявшись со стула, мама пытается меня обнять, насколько это позволяют сделать моя перебинтованная голова и катетер, торчащий из руки.
— Глупенькая моя. Я тебя тоже очень люблю... Все теперь будет хорошо. Я каждый день молилась, чтобы Бог тебя не оставил. Знала, что он тебя не заберет. Не может он быть таким жестоким.
Будто почувствовав льющие через край эмоции, в палату заходит медсестра. При виде плачущих меня и мамы она становится предельно серьезной.
