Мир вокруг Клёны вертелся столь сильно, что она не смогла разобрать, что случилось, не увидела и яростной схватки. Лишь услышала, как взревел зверь, как свирепо и зло зарычала собака. Кое-как поднявшись на ноги, девушка побежала прочь, но на втором шаге споткнулась, упала и дальше поползла на четвереньках, не видя куда. Она ввалилась на ближний двор и там уже отыскала ледник. Несчастная не помнила, как поднимала тяжелую крышку погреба, не помнила, как опускала ее обратно, не помнила, как кубарем катилась в темноте по ступенькам и упала на кадушки, бочонки, вязанки чего-то мягкого, кринки.
Она уже не чувствовала боли, потому что сознание ее покинуло.
***
Клёна пришла в себя с восходом солнца. Тонкие косые лучики просачивались через щель криво закрытой крышки ледника. Девушка лежала, скорчившись среди опрокинутых горшков и мешков. Ее трясло от холода, боли, пережитого ужаса.
Даже в лихорадочном забытьи она слышала крики, рычание, вой, звуки раздираемой плоти, ржание лошадей, испуганное мычание коров, лай, блеянье…
Голова болела и кружилась так, словно по ней ударили молотком.
Крепкие кулаки у старосты. Девушку тошнило, несколько раз вырвало. Страх, боль, отчаяние — все смешалось, подступило к горлу, душило, да только рыдания никак не могли прорваться, словно что-то мешало им, застряв в гортани костью.
Но острее прочего было чувство вины. За всех, кто погиб. За Эльху.
Что она скажет матери? Что скажет отчиму? Почему не уследила за меньшим братом? Сама, вон, схоронилась, коровища.
Выбраться из ледника Клёна смогла лишь с четвертой попытки. До этого — падала со ступенек, не сумев сдвинуть тяжелую крышку. Когда же деревяшка подалась, сияние солнца ослепило, а в лицо ударил запах крови, что вызвало новый прилив головной боли. Девушка вылезла из своего укрытия и едва не четверть оборота лежала, скорчившись на земле. Потом поднялась, отыскала взглядом приставленные к стене коровника вилы, взяла их и, опираясь, как на посох, побрела со двора.
Головокружение мешало видеть, яркий дневной свет резал глаза, к горлу опять подступила тошнота, но все, что Клёна могла исторгнуть из себя, она исторгла еще накануне, поэтому теперь лишь надсадно кашляла и покрывалась испариной.
Открывшаяся картина была страшна. У ворот лежала разорванная на две части собака — матерый кобель до последнего защищал человека.
