Устал.
— Устал? — она озабоченно посмотрела на колдуна.
— Да.
— С чего? Много Дара пролил?
— Не мало. Ладно… Ты пока тут… я пойду резы подновлю, да черту замкну вокруг тына. А то мало ли… Да и Влеса этого упокоить надо.
— Ступай, — кивнула она, отмахивая голову едва живому подранку.
Солнце уже поднялось, когда колдун возвратился. Лесана закончила к тому времени пинать и резать оборотней, а дождь залил прогоревшее кострище. Тамир стоял в воротах, пошатываясь, и смотрел на перепаханную могучими лапами грязь, на огромные мокрые туши, на лужи, окрашенные кровью.
Все закончилось.
— Не впусте трудились, — услышал колдун голос справа от себя. С удивлением повернулся и встретился глазами…
— Стой, — сказал наузник вмиг онемевшими губами, протянул руку к мужчине и еще успел произнести: — Ардхаэр…
— Тамир! — Лесана не поняла, что случилось и зачем колдун тянет руку, словно обращаясь к кому-то, лишь увидела, как он стремительно и страшно бледнеет и оседает в раскисшую грязь. — Тамир!
Она бросилась, едва не оскользнувшись, но подхватить его не успела.
А когда склонилась над бездыханным телом, увидела, как страшно обозначились черты, ввалились щеки и губы посинели.
— Тамир…
***
— Что скажешь? — мрачно спросил Зван.
Дивен поднял на вожака полный глухой боли взгляд:
— Не знаю. Нечего мне сказать.
— Трава примята там была, ты ж видел, — отозвался тем временем Ставр — коренастый молодой мужчина с шапкой льняных кудрей на голове. — Я и круг нашел обережный с кострищем. Был там Охотник.
Вроде не врет Серый.
— Не врет Серый… — задумчиво повторил Зван. — Не врет… Да только что здесь Охотник делал? Ни дорог окрест, ни путей нахоженных.
— Не знаю, — глухо отозвался собеседник. — Мне самому волколаки не по сердцу, но…
— Дураками будем, если влезем в это, Зван, — подал голос, сидящий за столом Мирег. — Волки не умом живут, а нюхом и повадкой. Куда нам с ними?
— Куда нам с ними, — все так же задумчиво произнес вожак.
Все знали за ним эту особенность — в пору размышлений повторять сказанное собеседником.
Дивен сидел, угрюмо глядя под ноги. Душу затопило черное беспросветное отчаяние. Слада слегла. Радош плакал до синевы, чувствуя тоску матери. А он — отец — застыл от горя, будто сердце одеревенело. Первая дочь их умерла в полгода. Вторая, родившаяся следом, в три месяца. Юна была третьей. Цвета четвертой. И теперь единственной.
Стеха, Мленя, Желан… Маленькие застывшие тела, с торчащими из них древками стрел.
