Хм… Волколаки прошли обережную черту…
— Кто-то ворота открыл. Ночью.
— Дела… А ты видел какой оберег на ней? Чудно — единственная во всей деревне с таким наузом. Денег великих стоит. Откуда?
— Окрепнет, спросим.
— Мама…"
"Разговаривавшие при свете лучины мужчины обернулись. Клёна медленно водила глазами, оглядываясь. Просторная горница. Неуютная — ни тканок вышитых на лавках, ни подзоров… Ничего лишнего: лавки, печь, стол. И за этим столом двое мужчин в темных одеждах. Девушка с трудом задержала взгляд на говоривших.
Одного из них она знала. Это он снял ее с дерева и привез сюда, но лишь сейчас Клёна поняла — то, что она в полубреду приняла за сияние вокруг его головы, было всего лишь коротко остриженными светлыми, как лен, волосами.
— Очнулась? — обережник подсел к ней на лавку и коснулся ладонью лба. — Все равно огненная… Спи. Мамы здесь нет. Спи, птаха.
— Как… тебя… зовут… помнишь…?
Он улыбнулся.
— Помню. Фебр. Спи.
Успокоенная неизвестно чем девушка опустила ресницы и заснула.
***
— Что это? — Дарина вздрогнула, услышав сухой раскатистый треск. — Что? На дерево не похоже вроде…
Майрико смотрела застывшим взглядом в пустоту. А потом ответила глухо:
— Молния.
Целительница отодвинула заволоку от оконца и выглянула в ночь. Тын полыхал! Порывы ветра раздували, гнали огонь, он ревел, бушевал, летел и стелился. Иссохшая за месяцы жары трава вокруг тына вспыхнула, и рваное пламя стремительно побежало во все стороны.
— Бежим! Быстрее!
Лекарка схватила замершую в ужасе женщину за локоть и потащила прочь из дома.
Сухая гроза.
Хранители! Что делать? Делать что?!
Они вынеслись в ночь, которая уже не была ночью: огонь ревел и рвался.
— Пожар! ПОЖАР!!! — Майрико завопила так, что Дарина присела, столь мощным и громким оказался у нее голос.
Крайние избы уже занялись. Дарина бросилась к ближайшей, загрохотала в ворота. В доме завыла, залаяла собака.
— Будивой! Сгорите!
Майрико бежала, грохоча по калиткам.
— Выходите! Выходите!
Пока женщины бегали, крича, от дома к дому, ветер раздувал пожар все сильнее.
Целительница пинками гнала из избы какую-то орущую в ужасе бабу, а сама держала в каждой руке по ребенку:
— Иди, дура! Сгорите!
Люди высыпали на улицу, покинули избы, в дыму и жару метались лошади. Хозяева пытались их ловить, но все без толку, кому-то пробили голову копытом. Визжали и плакали дети, причитали женщины. А жар, волнами расходившийся от домов, делался нестерпимым.
