Он-то, конечно, способен на всякую пакость, этот угрюмый скряга, который знать ничего не хочет, кроме своих скрипок и, разумеется, денег! Очень может быть, что он действительно замечательный скрипичный мастер, но он не менее замечательный стяжатель и, видимо, хочет сорвать с Виктора Андриановича хороший куш за бесчестие и совращение дочери... Черт его принес из его Ростова-на-Дону! Сидел бы он там со своей Шурочкой, и ничего бы не было, и Весеневу не пришлось бы сейчас волноваться и даже, черт возьми, немного трусить, несмотря на всю свою храбрость.
Все что угодно, только не скандал!
Виктор Андрианович начертил какое-то подобие скрипки, раздраженно бросил карандаш, поднял голову и встретился взором с глазами Эвелины, смотревшей на него кротко-и ласково с большого овального портрета.
«Во всяком случае надо сделать все так, чтобы ты об этом ничего не узнала. Наша любовь свята, и никакая грязь не должна замутить ее».
И Весенев мысленно прикинул, в какую кругленькую сумму обойдется ему на этот раз сохранение безоблачной ясности его семейного очага.
Будем надеяться, что Шурка Бережнова не заломит выше его возможностей.
В дверь постучали коротко и властно.
— Прошу вас, — сказал Весенев, по стуку узнавая своего шефа.
Он встал из-за стола, сделал несколько шагов навстречу Патриджу и вдруг тихо выругался: вслед за полковником в кабинет вошел... Иннокентий Матвеевич Бережнов. Этого только не хватало! Он почему-то сбрил свои монгольские усики и серебряный венчик волос вокруг лысины, но это не сделало его благообразнее.
Папаша обесчещенной девицы приоделся для этого случая. На нем был светло-серый костюм хорошего покроя. Но глаза этого противного старикашки были по-обычному кислы и недоброжелательны. Нет, это уж слишком! Такой наглости Виктор Андрианович просто не ожидал. И прежде, чем Патридж успел открыть рот, Весенев резко сказал по-английски:
— Что это значит, полковник? Кто дал вам право вмешиваться в мою личную жизнь?
Патридж оторопело посмотрел на Весенева:
— Но, мистер Весенев, я ничего не понимаю.
..
Весенев желчно рассмеялся:
— Вот как? Между тем оч-чень несложно понять... Приведя этого человека, вы изволили забраться в мои личные дела и, д-должен заметить, сделали это грубо.
Волнуясь, Виктор Андрианович заикался и растягивал слова.
Патридж нахмурился:
— Вы это считаете личным своим делом? С каких это пор?
— Всегда, когда имею дело с джентльменами.
