И вдруг выясняется, что в советских органах разведки давным-давно знали о его поездке! Таким образом, Интеллидженс сервис разыграл по нотам всю партитуру, подсунутую ему Чека!"
"А сколько надежд было связано с засылкой в Россию самого опытного заговорщика и террориста — Бориса Савинкова! «Сам» Уинстон Черчилль придавал исключительное значение этой «командировке». Но что же получилось? ОГПУ знало о каждом шаге «человека в желтых крагах» — Савинкова. Его берут., как только находят нужным это сделать. А Савинков кается, призывает своих единомышленников подчиняться Советской власти как власти русского народа.
И что совсем уж неприлично — он раскрывает наши планы!
Растираясь мохнатым полотенцем, Камерон размышлял о непостижимой русской «душе», так и не понятой самыми умудренными деятелями английской секретной службы:
«Странные эти русские! Сколько французов во время революции 1789 года поддерживало коалицию Питта! Сколько французских заговорщиков, разведчиков и диверсантов погибло под ножом гильотины, и никому из них и в голову не приходило разоблачать своих английских хозяев.
.. А русские?! Как трудно в этой стране наладить сеть разведки! Использовали мы «бывших». Но и эту карту били господа чекисты. Жалкие заговорщики выдали все и вся и вновь подорвали престиж нашей службы... Геленовская разведка — вот уж святое святых Америки. Но кто не знает ее слабых сторон? И что же ждет меня теперь, под руководством этого наглого полковника?!».
Одеваясь к обеду и с неудовольствием заметив в зеркале, как дергается мускул на левой щеке, Камерон подытожил:
«Большевизм — не только социальная опасность.
.. Но это и русская опасность...» — и вздохнув, он отправился в Палас-отель.
За обедом в ресторане Палас-отеля Патридж благодушествовал. Отдавая дань швейцарской кухне и французским винам, он снисходительно внимал Камерону, как оказывается, большому любителю георгианской поэзии.
— Вы помните «Шильонского узника», сэр?
Патридж задумчиво потер лоб.
— Гм... Кажется, я читал эту штуку еще в школе, — сказал он неуверенно.
— Не думаете ли вы, что драматизм поэзии Байрона излишне истеричен? Во всяком случае в этой поэме. Ведь в народных преданиях бедняга Бонивар выглядит гораздо проще.
— Нет, я этого не думаю, — решительно возразил Патридж. — Ия должен сознаться, сэр Дональд, что у меня вообще не было времени размышлять о поэзии Байрона и о судьбе вашего Бонивара. Нас учили думать только о деле, и я должен вас, сэр, заверить, что я никогда об этом не пожалел.
