Да, — размышлял Штундель, шагая по тоннельному участку, — но те находятся вдали, им удобно и сподручно ненавидеть, а каково нашему брату, нам, заброшенным в самую гущу советской жизни, нам, парашютистам, сброшенным в глубокий тыл социалистической страны? Ведь иногда захлебываешься от ненависти, а приходится улыбаться, говорить любезности...».
И Штундель со злорадством поглядывал на отделку тоннеля, представляя себе, как все это взлетит в воздух, все вдохновение, все труды.
Штундель дорожил каждым часом.
Вот он среди рабочих разводил турусы на колесах, незаметно вставляя в будто бы очень советскую патриотическую речь мелкие шпильки, замечания под соусом критики местного руководства. Разговаривая с инженерами, Штундель намекнул, что после его ревизии кое-кто полетит с места, произойдут кое-какие перемены, будут вскрыты кое-какие факты, о которых никто и не подозревает.
— Давайте все критические замечания, все полезные указания, не бойтесь все называть своими словами. Если угодно, — письменно или устно сообщайте мне, я позабочусь в Москве, чтобы ваши голоса были услышаны.
Есть у вас бюрократизм? Будем изживать! Есть пренебрежительное отношение к нашей интеллигенции? Комчванство? Исправим и эти ненормальности!
В тот же вечер Штунделя навестил инженер Колосов. Он тщательно притворил за собой дверь, подозрительно посмотрел на темное окно, не вполне прикрытое занавеской, и наконец заявил, что он как советский гражданин считает своим долгом сообщить важное, как ему кажется, открытие, о котором следует рассказать в Москве.
— Садитесь, Вадим Павлович, — предупредительно пододвинул ему стул Штундель. Посмотрел на него загадочным взглядом и сказал: — Я вас слушаю.
— Дело в том, что я... — начал нескладно, торопясь и волнуясь, Колосов. — Мы играем по субботам в преферанс, большею частью у Пикуличева.... И вот недавно... Пикуличев показал мне под большим секретом золотые монеты... иностранные... Сказал, что купил, чтобы зубы сделать.
..
— Много?
— Зубов? Простите, я не понял.
— Много золотых монет?
— Три штуки.
Штундель попросил подробно изложить все это на бумаге и терпеливо ждал, пока инженер скрипел пером, писал и зачеркивал, стараясь быть точным.
— Спасибо, — пожал ему руку Штундель, провожая до двери. — Надеюсь, что ни с кем, кроме меня, вы не делились своим открытием? Да? Прошу вас молчать и впредь. Может быть, это пустяк. А может оказаться и очень ценным...
