Ложь! Судьбы народов очень различны!
— Верно! — воскликнул Василий Васильевич, запуская пятерню в свою бороду и выжидая момента, чтобы сказать и свое слово.
— Мы, русские, в вековой борьбе за сохранение самого своего существования выковали крепкую волю. С востока двигались дикие орды. Мы остановили нашествие, о нас сломали копья Чингисханы. Тем самым мы спасли и Европу. Так создавался наш народ...
Ирина внимательно смотрела на Байкалова. Ей нравилась его манера говорить.
Нина откусила яблоко, но затем отложила его в сторону и тоже прислушалась.
— А что такое идеал? — вклинился наконец со своей репликой Василий Васильевич, воспользовавшись моментом, когда Байкалов сделал глоток вина. — По-моему, это потолок желаемого.
— Потолки тоже бывают разные! — воскликнула Ирина.
— Идея счастья, — снова заговорил Байкалов, благодарно улыбнувшись Ирине за ее горячую поддержку, — идея французская, идет она от Руссо. А вот немецкий идеал — выполнение долга. Этот сам по себе высокий идеал не раз использовала реакция.
У итальянцев под их лазурным небом стала идеалом красота. А у испанцев — справедливость, хустисия...
Нина, не умеющая оставаться сосредоточенной и неподвижной более одной минуты, крепко стиснула руку Тони.
— Интересно? — шепнула она. — Или не интересно?
Тоня легким движением ресниц ответила: «Да».
— Какой идеал выработала наша родина? Искание правды! — продолжал Байкалов. — Пушкин — это правда. Толстой — это правда. Жизнь — правда. Сюда входит и остальное: и долг, и красота, и справедливость.
Вод как я понимаю счастье. Счастье — в большой правде жизни, в борьбе за эту правду. Выпьем за эту правду!
— Какой ты человек, Байкалов, — взволнованно произнес Агаян, — мысли у тебя летят высоко, как птицы. Конечно, мой тост, который я произносил, — маленький тост рядом с твоим. Но я очень люблю шутить. Мне всегда весело. Уж такого я устройства, частное слово! Ты меня извини.
— Я только дополнил тебя, — смутился Байкалов. — Кто же не любит улыбки?
И тут разговор стал общим.
Байкалов хлопотал, ухаживал за гостями и сиял от удовольствия. Его холостяцкий домик был наполнен веселыми нарядными людьми и нарядными вещами: посудой, мебелью, букетами. Байкалов сам его не узнавал.
«Кто знает, — мелькали у него стремительные, разрозненные мысли, — может быть, еще будет жизнь... И как хорошо относятся ко мне все эти люди! Может быть, еще будет все отлично...».
Слово «Ирина» он пока не смел сказать даже себе.
