— Мама, — выдохнул я, осторожно обнимая в ответ. Странное чувство — словно пытаюсь обнять что-то хрупкое, но драгоценное.
— Дай посмотрю на тебя, — она отстранилась, держа меня за плечи. Глаза её оглядывали меня с жадностью, словно стараясь запомнить каждую деталь. — Ох, какой же ты стал… Совсем взрослый. И такой красивый.
Её пальцы коснулись моего лица, провели по щеке. В глазах блеснули слёзы.
— Ты так похож на деда. То же упрямство во взгляде, тот же подбородок…
Я неловко улыбнулся, не зная, что сказать.
— Заходи скорее, — она потянула меня за руку, словно ребёнка. — Дедушка ждёт. Он так волновался, что ты не приедешь. А я говорила — обязательно приедет.
Я на мгновение обернулся — Николай терпеливо ждал на скамейке, украдкой разглядывая соседние дома. Поймав мой взгляд, он едва заметно кивнул.
Внутри дом оказался намного просторнее, чем выглядел снаружи. Чистые деревянные полы, выкрашенные в тёплый медовый цвет. Светлые стены, украшенные картинами в простых рамках — пейзажи, природа, ничего вычурного.
Старинная мебель, потёртая, но ухоженная, создавала ощущение уюта.
— Кирюша, ты, наверное, проголодался с дороги? — мать суетилась вокруг меня, помогая снять пиджак. — Я тут наготовила всего… Пирожки с капустой, и щи, и…
— Мама, — осторожно прервал я её, — я бы хотел сначала увидеть дедушку.
Она замерла, и на лице промелькнула тень.
— Да, конечно, — кивнула она, становясь вдруг серьёзной. — Он в своём кабинете. Там всегда сидит, почти не выходит. Доктора говорят, ему нужен покой, но… — она вздохнула.
— Он всё равно работает. Читает, пишет что-то. Говорит, успеет отдохнуть на том свете.
Её глаза снова наполнились влагой. Она хотела сказать что-то ещё, но в этот момент скрипнула половица, и мы оба обернулись.
В дверном проёме стоял старик. Высокий, жилистый, с абсолютно прямой спиной, несмотря на возраст. Седые волосы коротко подстрижены, лицо — словно вырезанное из старого дуба: глубокие морщины, резкие черты. Под правым глазом — длинный шрам, тянущийся до самого уха.
Но именно глаза приковывали внимание — ясные, карие они смотрели на меня с такой остротой, что становилось не по себе. В них читался острый ум и что-то ещё…
Одет старик был просто: тёмные брюки, белая рубашка, старомодный жилет. В руке — трость из тёмного дерева с серебряным набалдашником.
— Так вот он каков, — голос старика, хриплый и низкий, нарушил тишину. — Мой внук.
Он произнёс это странно — словно ставя под сомнение каждое слово.
