Ей отчего-то было зябко и жутко, как в детстве, когда, забравшись на сеновал, подружки рассказывали друг другу страшные истории, – ты можешь понятно рассказывать, а то скачешь с одного на другое, я никак в толк взять не могу, что случилось?
Дуся вздохнула и будто стала еще старше. Лицо ее прорезали такие глубокие морщины, словно перед Татой сидела совсем старуха.
– Налей мне все же чаю, – попросила она. – На сухое горло тяжело рассказывать, мочи нет весь этот ужас вспоминать.
Тата видела, что Дуся действительно напугана и устала от своего страха.
Что ж, хоть вся эта история и не имеет к ней никакого отношения с поры того давнего предательства, отказать подруге детства в стакане чая и разговоре она не сможет. Не по-человечески это, не по-христиански. Она налила в стакан недавно вскипяченного для внучки чаю, поставила его в железный подстаканник, достала из буфета плетенку с сухарями, наложила в маленькое блюдце свежего, только с утра сваренного клубничного варенья, того самого, пенки с которого доедала сейчас на крыльце Машенька, и пододвинула к сгорбившейся на табуретке Дусе.
– На, пей и ешь. И рассказывай. Только по порядку.
Дуся взяла стакан, хотя пальцы у нее дрожали так сильно, что того и гляди, плеснет кипятку на колени. Она сделала маленький глоток, потом второй, не взглянув ни на варенье, ни на сухари, вздохнула еще раз и начала рассказывать.
Где-то три дня назад она вдруг заметила, что за их домом следят. Какой-то незнакомый мужчина лет сорока отирался у забора, периодически заглядывал то во двор, то в окна, как будто выжидая момент, когда никого не останется дома.
Более того, когда Дуся отправилась на рынок за творогом, он, пусть и на почтительном расстоянии, последовал за ней, напугав до полусмерти.
Когда мужчина очутился на своем наблюдательном посту и на второй день, Дуся испугалась по-настоящему. Именно в этот момент она вспомнила про крест, отданный ей на хранение Пелагеей, и, понимая немалую его цену, решила унести реликвию от греха подальше, вернуть Палашке. Дождавшись, пока сын и внук уйдут из дома, а невестка отлучится во двор, Дуся достала из коробки с рукоделием драгоценную вещь, замотала в тряпицу, спрятала в карман, выскочила на улицу и поспешила к дому, где жила семья Пелагеи.
Дома она застала лишь ее мужа. Пьяный в дымину, с заплаканными красными глазами, он мычал что-то нечленораздельное, да так смутно, что Дуся не могла разобрать ни слова. Лишь с третьей попытки ей удалось понять, что неделю назад на Пелагею напали.
