А я даже под пытками про тебя ничего не скажу.
В подобное обещание Тата ни капельки не верила, но и бояться заранее было не в ее характере. Рассказ бывшей подружки напоминал криминальную историю в дешевом газетном листке, и Тата не была до конца уверена, что Дуся ее не придумала. Выглядела она наполовину безумной. Вдруг все эти страсти – плод ее больной фантазии, а смерть несчастной Палашки произошла по какой-то естественной причине, например, болезни? В их возрасте – обычное дело.
Кроме того, в рассказе Дуси было что-то странное, неправильное, и Тата отчаянно пыталась уловить, что именно.
Ах, ну да, конечно!
– Послушай, Дуся, – сказала она осторожно, – ты говоришь, что каторжник приходил к Пелагее три года назад, пытался ее задушить и узнать, где крест? Но ему помешали и сдали в полицию?
– Да.
– Хорошо. Вспомни, на момент убийства в 1857-м это был мужчина лет тридцати – тридцати пяти, так?
– Я не помню, – растерянно сказала Дуся, не понимающая, к чему она ведет.
– Ну, как же! Он был высокий, худой, совершенно не юный, похожий на моего отца и на твоего тоже, но чуть-чуть помладше.
Ему совершенно точно было больше тридцати, но меньше сорока. Ну, вспомнила?
Дуся закрыла глаза, словно вызывая в памяти картинку из прошлого.
– Да, – прошептала она наконец, – скорее всего, так и было.
– Но тогда на тот момент, когда он приходил к Палашке, ему должно быть около семидесяти, никак не меньше. А за тобой, как ты говоришь, сейчас следит мужчина гораздо моложе. Так что нет, это точно не тот же самый каторжник.
А значит, вся эта история не имеет к кресту никакого отношения, тебе нечего бояться и незачем оставлять крест у меня.
Она решительно завернула вещицу в тряпку, погасив сияние сапфиров – в комнате сразу стало как будто темнее, – и пододвинула к Дусе, но та испуганно отпрянула, словно крест был отравлен.
– Не возьму, – решительно сказала Дуся и поднялась с табурета. – Ни за что не возьму. Мне и тогда, в пятьдесят седьмом, не нужно было его брать.
Проклятая это вещь, по-настоящему проклятая. Может, ты и права по поводу каторжника, но я сердцем чую беду. Такая тоска меня гложет, Тата, ты даже себе представить не можешь! Ты уж не поминай меня лихом, дуреху непутевую. Не со зла я тогда тебя обманула, а по глупости. И всю жизнь страдала, что с тобой поссорилась. Не было у меня больше в жизни такой подруги, как ты, а теперь и не будет. И этого я себе никак простить не могу.
– Дуся, – голос у Таты дрогнул.
