Заболевает он, что ли?
Болеть сейчас, до того, как он раскроет убийство Бубенцовой и защитит семью Машковских, было категорически нельзя. На всякий случай Зимин померил температуру – нормальная, уже хорошо. Содрав с себя одежду, он встал под горячий душ и закрыл глаза, чувствуя, как стекает по лицу вода, а затем сделал ее холодной и постоял еще, сколько мог терпеть, получилось, правда, недолго. Он выскочил из душевой кабины, весьма недовольный собой, растерся жестким полотенцем, завернулся в махровый халат и прислушался к ощущениям.
Озноба нет, только каменная усталость, но это и неудивительно. А еще ужасно хочется есть. Зимин прошагал на кухню, открыл дверцу холодильника и глубокомысленно уставился в него, как будто это что-то меняло. Кроме четырех яиц и пакета кефира в холодильнике не было ничего.
Нехитрый набор продуктов годился только на омлет, но даже его Зимину было смертельно лень готовить. К кулинарии он относился с отвращением, которое даже не пытался скрывать. Эх, оказаться бы сейчас на кухне у Ирины Григорьевны…
Яйца он сварил вкрутую, съел с завалявшимся в холодильнике куском черного и уже изрядно засохшего хлеба, а кефир просто выпил.
На полноценный ужин не тянуло, но есть больше не хотелось. На первый план выступило нестерпимое желание спать. С трудом разлепляя глаза и отчаянно зевая, Зимин добрался до кровати, скинул халат, нырнул под одеяло и провалился в сон, из которого его, как из нирваны, выдернул настойчивый телефонный звонок.
Ничего не понимая спросонья, он чертыхнулся, уверенный, что его сейчас выдернут из теплой кровати и снова вызовут на работу, но на экране значилось имя Снежаны и время – почти полночь.
Черт, что еще случилось?
Не рассерженный, а напуганный звонком, он долго не мог взять в толк, что именно говорил мелодичный голос в трубке, а когда понял, тут же успокоился. Снежана просто все поняла про стекло и дверь. Это неприятно, но в одном можно быть уверенным – в данный момент ей ничего не угрожает, а значит, можно жить дальше.
И спать, если уж на то пошло.
– Снежинка, подумай, у кого могут быть ключи от твоего ателье? – спросил он, даже не заметив, что впервые использует ласковое прозвище, которым к ней всегда обращалась мать. – Извини, что я не спросил сразу, утром. Просто мне не хотелось еще больше тебя пугать, да и рядом было много чужих ушей."
"– Ты думаешь, это кто-то из своих? – расстроенно спросила она. – Знаешь, именно это меня и пугает больше всего.
