И мечется где-то в голове остаток мысли, что надо бы поаккуратнее, и так места на нет живого нет, но мысль эта идет нахер, а руки сжимаются сильнее, добиваясь стона. Не от боли, нет!"
"И терпеть больше невозможно, поэтому Паша легко приподнимает за попку свою добычу, за которой он сегодня охотился, из-за которой дрался с другими зверями, и от этого всего еще более желанную и сладкую, и аккуратно, прямо вот так вот, спиной к себе, насаживает на член. И застывает на месте, чтоб не кончить сразу же. Потому что ведь помнил, какая она классная, какая маленькая, как девочка, но все равно ощущения словно новые, словно не было ночи бешеной, и дневного сладкого траха в кабинете на кожаном диване.
А она, Полина-казачка, выдыхает так тихо и в то же время возбужденно, неосозанно сжимает его внутри, что хочется завыть: ""Погоди, бля! Погоди! Не двигайся! Сука, кончу же сейчас!""
От одного вида охеренного пухленькой жопки, выглядывающей из пены, от позвонков тонких, хрупких на худенькой спине, от шеи, запрокинутой, словно просящей, чтоб взял за нее, сжал немного, показывая свою власть, свою силу.
Свое желание.
Паша тоже чуть выдохнул, немного приходя в себя. А потом сделал то, что она безмолвно попросила. Провел ладонью по спине, другую оставив на талии, чтоб не двигалась раньше времени, легко прощупал все вкусные позвонки. Он их потом обязательно оближет. Каждый. А пока что ладонь пошла выше и легла на горло. И сжалась. Не сильно. Но очень по-хозяйски. Одновременно с этим Паша двинул бедрами, окончательно усаживая Полину на свой член, и выбивая уже не вдох.
Стон. Первый из череды. Потому что дальше он уже не медлил. И не сдерживался. Резко привлек ее на грудь, прижал и начал вбивать себя в податливое тело, медленными длинными движениями, по-прежнему придерживая хрупкое горло девушки и целуя в мокрый висок и ушко. И что-то даже хрипя неразборчиво и утешающе. Хотя обычно в сексе не высказывался. И сладко это было до невозможности, и долго, и томительно, и от одного только вида, как волна пенная бьется о нежное тело его женщины, как достигает полушарий тяжелой груди, облизывает их мягко и соблазнительно, а затем откатывается обратно, обнажая животик, кайф разливался по груди, и хотелось, чтоб это длилось и длилось, чтоб вот так вот, вечность в ней быть, сжимать, целовать, трогать, погружаться.
Растворяться. И не страшно это. И не глупо. А так, как надо. Так, как должно быть.
Паша увел одну руку вниз, коснулся клитора.
