Чтоб моя Ленка… Эта коза наглая и надменная…
— Лен… — я ухватила ее за руки, уже потянувшиеся к моим ногам, останавливая сумасшествие, — угомонись, а? Я посижу сейчас и пойду…"
"— Поля, — Ленка так и осталась сидеть у моих ног, и, внезапно подавшись вперед, обняла колени, положила голову. Если б можно было обалдеть еще больше, то я б это точно сделала. Невероятное событие! Моя сеструля ластится! Да такого не было… Да с дня похорон родителей, наверно… Мы с ней тогда вернулись в пустую квартиру, огляделись, и внезапно настигло осознание, одновременно.
Что вот оно. Все. Не будет больше так, как раньше. И мамы не будет. И папы. Их голосов, таких привычных, раньше надоедавших, когда тишины хотелось, и чтоб не лезли со своими расспросами, не будет. Аромата чая, зеленого, китайского, который так любил папа. Маминых слишком сладких духов.
Квартира наша встретила нас могильным холодом и пустотой. Словно мы с Ленкой тоже в гробу оказались. Вместе с родителями. И вот тогда я и заплакала впервые с момента, когда узнала об аварии.
Не заплакала, завыла. Без слез. Без голоса. Стояла и выла, внутри себя. И чувствовала, что все. Это все. Я сейчас просто сяду посреди этого гроба и сделаю то, что и должен делать человек, которого похоронили живым. То есть умру.
И отмерла я только, когда почувствовала рядом живое копошащееся тепло. Моя сестра, единственный родной человек, который у меня остался, отвела меня к дивану, усадила и села сама рядом прямо на пол, обняв мои ноги и положив голову на колени. И так мы с ней и просидели, даже не знаю, сколько времени.
И каким-то образом нашли силы, друг в друге начерпали, чтоб жить дальше. И жили. Плохо ли, хорошо ли… Но жили. И не вспоминали об этом, никогда.
Я, признаться, думала, что Ленка уже и не помнит этого всего. И не думает, эгоистка мелкая, даже. А нет. Помнит.
Я машинально погладила пушистую каштановую макушку, Ленка подняла на меня заплаканные глаза.
— Поль… Ну прости меня, пожалуйста! Я не хотела, Поль… Правда! Не хотела! И к ним не садилась, они с танцпола прямо вытащили…
Я оглаживала ее мокрые щеки, смотрела на длинные слипшиеся от слез стрелки ресниц.
Конечно я верила ей. И понимала все. Сеструля у меня, конечно, дура, и головы совсем нет, но вот распутством никогда не отличалась. Не водилось за ней такого. Наоборот, любительница помурыжить, поиграть на нервах несчастных пацанов, что бегали за ней, как собачки на привязи. Еще со школы.
И в то, что она не собиралась развлекаться с отморозками, я тоже верила.
