— Встать.
Сговорились они тут все, что ли, меня окончательно с ума свести?
— Степанида, в моем доме каждый делает то, что я велю. Кто с этим не согласен — волен поискать себе более справедливую хозяйку, держать не стану. Это понятно?
— Барышня, милостивица, не гоните! — Она опять попыталась бухнуться на колени, и пришлось снова прикрикнуть:
— Стоять и слушать, когда я говорю! Работа писаря — не просто бумажки корябать. Если хочешь ей научиться, скажи мне вместо того, чтобы только завидовать. Грамота дело хоть и сложное, но у тебя хватит смекалки ее освоить.
Господи, что я несу? Куда я впихну невпихуемое — и без того вздохнуть некогда!
— Да не наше это дело, барыня…"
"— Как хочешь, неволить не стану. Но если все же надумаешь — скажи. Теперь ты, Акулина. Грамотность — не повод считать себя выше остальных. То, что ты родилась у батюшки, который смог научить дочку читать и писать, не твое достижение, а удача. Узнаю, что ты задираешь нос перед другими работниками, — отправишься домой, можешь там кичиться умением писать сколько влезет.
Нет работы чистой и грязной, есть та, которую нужно сделать. Это понятно?
— Да, барышня.
— Еще один крик в моем доме — выставлю всех причастных, не разбирая, кто виноват. Всем. Все. Ясно?
Девочки, и даже Герасим, синхронно поклонились.
— Акулька, отнеси горячей воды господам и землемеру, освежиться с дороги. Стеша, накрывай на стол и неси еду к буфету. Землемер тоже к столу приглашен, поэтому посуду и на него бери. Марш!
Девчонок как ветром сдуло. Я вздохнула — этот день, кажется, никогда не кончится.
Взгляд сам упал на горшок со щелоком, где вымачивались медвежьи когти. Ужасно захотелось выбросить их вместе с горшком. Жаль, Варенька расстроится. Хоть она невольно и послужила катализатором, но дело все же не в ней. И не в нем, по большому счету. Я никак не вписываюсь в это время с его мышлением. Да и не хочу вписываться, по правде говоря. Организовать, что ли, местное движение суфражисток? Я расхохоталась при этой мысли.
Кто-то осторожно тронул меня за локоть.
Я подпрыгнула. Совсем забыла, что в кухне оставался Герасим. Хорошо, что он — кто-то другой бы точно решил, что барыня опять с ума сошла на почве свежего душевного потрясения, подпрыгивает, будто заяц.
— Что? — спросила я.
Герасим поклонился. Выставил перед собой левую ладонь, будто дощечку, стал водить по ней указательным пальцем.
— Я правильно тебя поняла? — медленно произнесла я, с трудом веря в то, что вижу. — Ты хочешь научиться писать?
Он кивнул.
