— Кто в эту дыру по доброй воле полезет?
— Осторожней, Марья Алексеевна, — оглянулся Нелидов.
— Я смотрю, куда ступаю, — отмахнулась она.
Стрельцов снова потянулся к магии. Ткань мешка стала прозрачной, но разглядеть, что внутри, я все равно не смогла. Какая-то равномерная темная смесь. Стрельцов кивнул Гришину, тот переставил один из мешков поближе. Судя по тому, как легко он это сделал, внутри была не земля. Пристав распутал завязку. Запахло пылью и болотом. Гришин сунулся в мешок, достал и высыпал обратно горсть черного порошка.
— Копорка, ваше сиятельство.
Стрельцов кивнул. Лицо его вроде бы не изменилось, но у меня внутри что-то сжалось. Я попыталась поймать его взгляд. Разозлилась на себя — мне не в чем себя винить, так почему я хочу увидеть в его глазах свое оправдание?
— Я правильно понимаю, если все выращенное на земле принадлежит хозяйке, то и все найденное на земле считается собственностью хозяйки? — сухо поинтересовалась я.
— Правильно, — так же сухо ответил Стрельцов.
Они вскрывали мешок за мешком, и внутри было одно и то же. Копорка. Та же гадость, что лежала в шкатулке тетушки под видом чая. Под мешками обнаружился плотно оплетенный ящик. На кожаной полосе, опоясывающей его, виднелась печать с иероглифами.
— Этот настоящий. Хатайский, — сказал Гришин.
— Но не обшит и без печати, — кивнул Стрельцов.
Я не удержалась от вопроса:"
"— Что это означает?
— Это значит, что чай ввезли, минуя таможню.
Еще и контрабанда. Отлично. Интересно, Стрельцов будет мне передачки носить?
Гришин вгляделся в темноту у дальней стены и присвистнул.
— Ваш-сиятельство, гляньте-ка.
Стрельцов переместил огонек. У стены стоял еще пяток похожих плетенок — только с откинутыми крышками, в которых было прорезано что-то вроде дверцы. Видимо, настоящий хатайский чай планировали перемешать с подделкой, рассыпать по этим плетенкам и продать как подлинный.
Отличный бизнес, учитывая, что кипрей, из которого делают копорку, растет даром.
Исправник повернулся ко мне.
— Глафира Андреевна, я вынужден требовать объяснений.
Наши взгляды встретились, и тугой узел, что успел скрутиться в животе при его словах, разжался. Он все понимал. Или мне хотелось в это верить?
Я развела руками.
— Прошу прощения, Кирилл Аркадьевич, но я не могу их дать. Я не помню.
