Сначала я этого не понимал, но после похищения я вернулся другим человеком.
Как-то я возвращался домой с двумя моими друзьями, Эйденом и Ксандером, и внезапно всё вокруг потемнело.
Нам надели маски на наши головы, а затем нас разлучили. Я так хорошо помню темноту. И дело не только в том, чтобы видеть чёрный цвет. Речь идёт о том, чтобы дышать своим собственным воздухом и думать, что ты им задохнёшься. О том, чтобы замерзать до тех пор, пока ты не перестанешь чувствовать свои пальцы ног или своё лицо.
Темнота – это не просто ощущение. Это фаза бытия.
Вот что говорил психотерапевт, к которому водила меня мама.
Ты боялся, сынок?
Они причинили тебе какую-нибудь боль?
Прикоснулись к тебе?
Я на всё ответил отрицательно. И это правда. Похитители ничего из этого не делали.
Они не пугали меня, не причиняли боли и не прикасались ко мне. Они просто оставили меня… одного.
Это был безмолвный тип хаоса. Ты можешь слышать это в своей голове, но не можешь увидеть это своими глазами или почувствовать кожей.
Это сильное удушье, которое медленно, но верно овладевает тобой.
Я не говорил об этом психотерапевту. Он бы не понял.
Никто бы не понял.
Потому что никто не знает, что произошло, когда похитители отпустили меня на безлюдную дорогу. Я даже не думал о том, чтобы снять пакет, который был повязан на моей голове, хоть мои руки и были свободны.
Я не думал о своих родителях, доме или своих друзьях.
Я не думал о том, чтобы попросить о помощи, хотя это самая нормальная вещь, которую кто-либо сделал бы.
Я ничего из этого не делал.
Вместо этого я стоял там, разведя руки в стороны, и тонул в полном одиночестве в этом безмолвном хаосе.
И он был таким освобождающим, таким чёрным, таким тихим. Ничто не разрушало его, не прерывало и положило ему конец.
Постоянный безмолвный хаос.
Это было, может быть, несколько часов или дней – я не помню.
В отличие от Ксандера, я не боролся, чтобы найти дорогу домой. Он шёл часами и днями, пока наконец не вернулся.
В моём же случае несколько прохожих наткнулись на меня и вызвали полицию, которая, в конце концов, отправила меня домой.
Я помню слёзы в глазах моей матери, один из которых наливался фиолетовым синяком на веке. Я помню её объятия и то, как она прижималась ко мне, рыдая, и её голос эхом раздавался вокруг меня, словно тиски.
Она была рада, что я вернулся и что был в безопасности."
"И я не обнял её в ответ.
Я не мог обнять её в ответ.
