Любое его неверное движение могло стоить Мо Жаню жизни.
Рука Чу Ваньнина, сжимающая меч, слегка дрожала. Он не мог заставить себя двигаться дальше.
Глаза Мо Жаня были красными от слез, но он вдруг рассмеялся:
— Ши Мэй…
— Ум…
— Неужели я умру?
— Нет…
— Если я вот-вот умру, могу ли я… можешь ли ты… обнять меня?
Мо Жань произнес это очень мягко и осторожно. Его глаза блестели от непролитых слез… и сердце Чу Ваньнина невольно смягчилось.
Но стоило ему вспомнить, что человеком, которого видел Мо Жань, на самом деле был вовсе не он, как вся мягкость превратилась в хрустящий лед.
Он вдруг почувствовал себя ничтожным статистом на сцене во время спектакля. Скрытый за красивыми одеждами главной героини, он был обречен всегда оставаться незамеченным. В этом трогательном повествовании Чу Ваньнин определенно был лишним.
Хотя, может быть, единственный смысл его участия во всем этом был в том, чтобы носить уродливую маску злодея с нарисованной на ней гротескной улыбкой и создавать фон для радостей и печалей, любви и ненависти других людей.
Как нелепо.
Но Мо Жань ничего не знал о его мыслях. Он только увидел вспышку неприятия в глазах человека, что был рядом с ним, и подумал, что Ши Мэй просто не хочет обнимать его:
— Просто… немного. Всего на минуту...
Тихий, едва слышный вздох.
— На самом деле я…
— Что?
— Забудь… ничего... — сказал Чу Ваньнин.
Он наклонился ближе, но не слишком, чтобы случайно не задеть меч, затем протянул руку и нежно приобнял Мо Жаня за плечи.
Он услышал, как Мо Жань прошептал ему на ухо:
— Ши Мэй, спасибо, что проснулся.
Спасибо, что вспомнил меня даже в том сне.
Чу Ваньнин посмотрел вниз, его ресницы затрепетали, как крылья бабочки. Наконец он слабо улыбнулся:
— Не нужно благодарить…
И после некоторой паузы:
— Мо Жань…
— Что?.."
"Чу Ваньнин обнял его, как будто все еще находясь в своем сне, погладил по волосам и тихо вздохнул:
— Знаешь, что слишком хороший сон не всегда будет правдой?
Затем он отстранился. Этот миг близости был таким же кратким, как то мгновение, когда стрекоза касается воды.
Мо Жань поднял голову. Он действительно не понимал, что Ши Мэй имел в виду, но был уверен лишь в одном: это краткое объятие было подарено ему добрым сердцем Ши Мэя лишь из жалости.
Терпкое кисло-сладкое послевкусие этого ощущения так и осталось на языке.
В тот миг, когда меч был вытащен из его тела, кровь окропила все вокруг, подобно красным лепесткам дикой яблони, унесенным прочь весенним ветром.
Острая боль пронзила грудь.
