Даже не подозревая, что за занавеской находится молодой господин Пика Сышэн, рассказчик так рассердился, что от возмущения стал заикаться:
— К-какая п-пошлость! Такому грубияну не место в к-культурном обществе среди п-порядочных людей!
Мо Жань только хохотнул в ответ:
— Будешь утверждать, что этот кабак — обитель высокой культуры? Значит, у тебя тоже нет ни стыда, ни совести!
В этот момент Мо Жань услышал шум и крики на улице.
— О! Какой резвый конь!
— Да это же совершенствующийся с Пика Сышэн!"
"В разгар веселья со стороны Пика Сышэн прямо к месту представления стремительно мчался черный конь!
На лошади сидели двое всадников: один из них, в черной надвинутой на глаза остроконечной шляпе, был так плотно завернут в черный плащ, что невозможно было определить ни пол, ни возраст, второй была женщина лет сорока, с грубыми натруженными руками и обветренным лицом, на котором в сетке морщин отпечатались годы пережитых страданий.
Увидев человекоподобных медвежат, она разрыдалась. С трудом спустившись с лошади, женщина на подкашивающихся ногах бросилась к одному из них и, крепко обняв этого «писю», упала на колени и завыла:
— Сыночек! Мой сынок…
Окружившие их люди были в замешательстве. Кто-то почесал затылок и пробормотал:
— Эй? Разве это не детеныш древнего мифического зверя писю? Как эта женщина может называть его сыном?
— Неужто это и есть мать писю?
— Ой, вот это жуть.
Выходит, самка писю обернулась человеком.
Сельские жители в большинстве своем были простые и невежественные люди, поэтому и болтали всякую чепуху, но Мо Жань сразу понял, в чем тут дело.
Поговаривали, что некоторые провинциальные даосы воровали маленьких детей, отрезали им языки, чтобы они не могли говорить, обливали кипятком и на лишенную кожи плоть приклеивали шкуры только что освежеванных диких зверей.
Когда раны заживали, шкура врастала намертво и малыши внешне выглядели как оборотни. Эти дети не могли ни говорить, ни писать. Их заставляли обманывать людей, участвуя в представлениях вроде «писю считает», а если они отказывались, били палками.
