– Если ваш отец всю жизнь распродавал коллекцию, то как вы могли быть уверены, что у него что-то осталось?
– А я и не была уверена. Я позвонила на всякий случай, потому что ситуация, в которую я попала, безвыходная. Когда он пригласил меня домой, то показал остатки того, что у него осталось. Два бриллианта, один очень крупный, другой поменьше, но тоже солидный, а также природный необработанный изумруд. Он был готов их продать, чтобы меня выручить. При мне позвонил своему ювелиру, с которым всегда имел дело, но тот, как оказалось, год назад умер.
Мой папаша этого даже не знал. Попросил время, чтобы что-нибудь придумать. И не нашел ничего лучше, чем подохнуть под забором. Сволочь. Скажите, а когда я смогу забрать алмазы, чтобы самой их продать? Это же, как я понимаю, мое наследство.
– Вы в этом уверены? В том, что ваш отец оставил завещание на ваше имя.
– Я уверена в том, что он не оставил завещания. Он мне сам сказал, что не считает все эти юридические тонкости нужными. Я – его единственная наследница по закону, и никому другому он ничего отписывать не собирался, так зачем бумагу марать? У него и денег-то на нотариуса не было.
В этом месте зубовского рассказа Велимира не выдержала и взвилась:
– Ирка всегда была ужасно эгоистичной. С самого детства. Я ее терпеть не могла и очень радовалась, что мы крайне редко общались, после того как дядя Борик развелся с ее матерью. Если ты знаешь, что тебе после смерти отца достанутся весьма солидные ценности, то уж на нотариуса можно раскошелиться. Хотя зачем, если ей все достанется и так.
Вот ведь дрянь."
"С этой оценкой Ирины Самойловой-Введенской Зубов был полностью согласен. После того как следователь Никодимов сообщил дочери покойного, что его комната опечатана и распоряжаться имеющимися там вещами можно будет только после окончания следствия, а также законного вступления в права наследства, она заметно скисла. А после известия, что алмазы и картина Григорьева пропали, и вовсе впала в ярость.
– Он сам их спрятал. Специально, чтобы мне насолить! – закричала она.
– Гад, мерзавец, сволочь. Я рада, что он подох. Все равно лишь бессмысленно коптил небо. Его никчемное существование никому было не нужно. Никому! И мне тоже. Один раз в жизни мог сделать что-то по-настоящему полезное, так и то не сумел.
Видимо, свое обучение в институте, равно как и предыдущую безбедную жизнь, Ирина полезным не считала.
– Если я правильно понимаю, эти алмазы стоили весьма приличных денег, – сказала Велимира, уже спокойнее.
