А что еще рассказывал? Как он потом в одиночку в блокаду-то… сдюжил?
(На самом деле, о том, как именно сдюжил Алексеев-младший, я был осведомлен. Причем из первых уст. Но не спешил говорить Степану Казимировичу о нашей с Юркой встрече летом 1942-го, равно как и о предшествовавшей этой встрече попытке Алексеева-младшего самолично исполнить смертный приговор. Но вот понять, где и когда пролегла та роковая черта, перешагнув которую героический ленинградский хлопец переквалифицировался в уголовника, было дико интересно.
)
– Да не успели мы толком и поговорить-то про него! Это я, старый дурак, виноват. Пасть раззявил, язык свой, без костей, вывалил: тра-ла-ла, бла-бла-бла… Тьфу! Идиота кусок! По большому счету, Юра всего-то и успел поведать, что Ядвига Станиславовна в феврале 42-го отмучилась. Да историю с Ольгой и с Самариными рассказал. И то в самых общих чертах. Нет! Никогда себе этого не прощу!
– Не терзайся, Казимирыч! Разыщем мы Юрку. Уж теперь-то, с его уголовными координатами!.. Да, а обо мне он ничего не?.
.
– Забавно. Вот так же, точно такими словами и он интересовался: не рассказывал ли ты о нем? С чего бы это? Вы ведь, я так понимаю, после трагических майских событий не встречались больше?
(Нет, Степан Казимирович, неправильно ты понимаешь. Но, опять-таки, не время пока об этом.)
– Хм… Что-то в горле пересохло…
– Так, может, чайку? – спохватился Гиль. – Или покрепче? У меня в загашнике коньячок имеется, от армянской делегации. Сам-то пить не стану, потому как сегодня свою месячную норму перевыполнил.
Куда там стахановцам!
– Чайку и в самом деле неплохо. Да и от армянского, признаюсь, не отказался бы.
– Схожу на кухню, похлопочу. Думаю, не стоит Марфу будить, беспокоить. А то замучает нас своим брюзжанием.
– Я могу помочь.
– Сиди-сиди! – замахал руками Гиль. – Не стоит лишний раз напоминать мне о моей дряхлости. Отдыхай, ты ведь со службы. Кстати, можешь пока полистать тетрадку. Вон она, на столе лежит.
– Та самая? Которую швейцар в ресторане передал?
– Да. А вот и записка Юрина, к ней приложенная.
Я взял протянутую стариком сложенную вчетверо бумажную салфетку, развернул и прочитал:"
"«Дед Степан! Прости, что исчезаю столь же внезапно, сколь появился. Невыносимо стыдно смотреть в твои честные глаза. Думаю, требуется какое-то время, чтобы и тебе, и мне осмыслить случившееся. Осмыслить и немного успокоиться. Да, я – вор, но все-таки не убийца, не насильник и не прочая сволочь. Пускай это и слабое, разумеется, для тебя утешение.
