Ибо мне эти их игры писательские уже вот где! И – на тебе! Еще одну телегу дерьма вывалили! И кто? Свои же!
– Я понимаю, Петр Семенович, – понуро подтвердил Иващенко.
Крыть ему в данной ситуации было нечем. Разве что матом.
– А ты понимаешь, ЧТО здесь начнется, если Гиль в самом деле взбаламутит по аморалке столичные партийные инстанции? А при его ветеранских связях сотворить такую бяку – как два пальца облизать.
– Мне кажется, есть надежда, что Елена не станет писать подобного рода телегу. Все-таки она из профессорской семьи, дама благородных кровей.
Выносить на суд общественности подобное грязное белье у них вроде как не комильфо.
– А персонально ты, Валентин Сергеевич, можешь за это поручиться? – Томашевский требовательно посмотрел на Иващенко, припухлости под его глазами нервно подрагивали. – Молчишь? Вот и я не могу. Эта баба по нашей… вернее, по вине старого большевика и одного… хм… молодого мудака, мужа потеряла. Что у нее сейчас в нутрях творится – одному черту известно! Опять же Гиль, судя по разговору, настроен решительно, а значит, обработает ее соответствующим образом… Вот самое последнее что нам нужно, так это визит комиссии партийного контроля! Причем не своей – московской.
Не мне тебе объяснять, насколько трЭпетная к нам у Москвы любовь. Еще с 34 года, с убийства Кирова. Я уже молчу за историю с этой дурой, с Олесей!
– Я понимаю, Петр Семенович.
– А раз понимаешь, ступай – и разруливай. Сроку даю на все про все – три дня. Сегодня – считай, первый.
– Есть, – кивнул Иващенко, тяжело поднимаясь.
– И еще! Я, хоть и числюсь промеж вас по разряду кровожадных упырей, тем не менее, головы Кудрявцева от тебя требовать пока не стану. Хотя минимум пятерочка лет лагерей этому вьюноше, у которого в жопе до сих пор пузырьки от газировки играют, несомненно пошла бы на пользу. Но и лицезреть его озабоченную спермотоксикозом физиономию в этих стенах далее не желаю! Засим – решай сам. В конце концов: ты его выдвинул, вот сам и задвигай. Но! Не ближе сотого километра.
Все ясно?
– Так точно.
– Свободен. Через три дня жду с докладом. И… очень тебя прошу, Валентин Сергеевич! Сделай так, чтобы я окончательно не разочаровался и в тебе, и в твоих людях.
Иващенко, обычно такой шумный и жизнерадостный, вышел из кабинета в приемную бледный, осунувшийся и словно бы в одночасье постаревший.
Игнорируя приветствия коллег, вообще ни на кого не глядя, он добрел до туалета, повернул кран и долго, шумно плескался под умывальником.
