Потому как даже меня, бывалого, ты скотством своим осознанным пронял до печенок.
– Степан Казимирыч, я…
– За мою персону сейчас речи не будет. Взяли меня твои коллеги в оборот – пусть их, хошь уработайтесь. К слову, филёры ваши – царским не чета: я их уже минут через пять срисовал. Так и передай своему руководству. Не бойся, я не стану пытать о конечных целях и задачах, которые тебе ставились в тот момент, когда ты согласился шпионить за мной. Во-первых, я о них и сам догадываюсь. А во-вторых, мелкую, навроде тебя, сявку могли и не посвящать.
Но вот что касается остального…
– Степан Кази…
– Ма-аа-лчать! Я привел тебя в хорошую семью! Я, можно сказать, поручился за тебя! Купился, старый дурак, на твое лицедейство и поверил, что ты приличный человек! А ты, паскудник эдакий, в ответку что учудил?!
– Я… я не мог вам… не имел права открыться. Вы же сами человек почти служивый. Вы же понимаете, что приказы – они не обсуждаются, они…
– ЧТО? Что ты хочешь сказать? Что тебе, сотруднику госбезопасности, ПРИКАЗАЛИ изнасиловать жену инвалида-калеки? Отца двоих детей, который за всю свою жизнь ничего плохого не сделал, кроме как за две копейки и фунт презрения горбатился на свою страну?
Запоздало сообразив, что Гиль откуда-то знает не только о его службе в НКВД, но и в курсе обстоятельств «проклятого вечера», Кудрявцев побледнел окончательно.
Он беспомощно обернулся к Елене – та обожгла его полным ненависти взглядом.
– …Я… я не… не насиловал Лену, – сей глагол потребовал от Владимира немалых усилий.
– Я не мог с ней ТАК поступить. Потому что я… я люблю ее! С первого взгляда, с того самого вечера…
– Так вот, оказывается, какая нынче любовь-то? – криво усмехнулся Гиль. – Женщине в беспомощном состоянии, у которой выхода иного нет, подол по-свойски задрать и стручок свой засвербевший засунуть? ЭТО любовь? После чего, прекрасно зная, что ее мужа уже нет в живых, цинично предложить помощь? Да как у тебя рука не отсохла в тот момент, когда ты пилюльки Севкины в карман свой поганый убирал?!
– Я ничего не знал тогда! Клянусь вам!
Бирюзовые глаза Елены поменяли цвет на синеву.
Мятое лицо резко изменилось, на нем отчетливо выступили скулы.
– Лена! Неужели ты думаешь, что в самом деле, знай я в тот вечер о смерти Всеволода, я бы позволил себе такую… низость?
– Я тебе не верю! Ни единому слову твоему не верю! – с презрением выдавила она и, плюнув Кудрявцеву в лицо, выскочила из кухни в гостиную.
