Они обе – и Ани, и Гильда – опять принялись расспрашивать меня «о русских», задавали те же, порой нелепые вопросы, на которые я уже столько раз отвечала. Но я понимала, что мои слова не столько нужны были сейчас им, сколько тому, кто прячется где-то за стеной и теперь жадно слушает их. Поэтому я старалась отвечать конкретно и четко, ничего при этом не приукрашивая, но и ничего не очерняя.
По просьбе Ани я опять рассказала им о Генрихе. Да, этот сбежавший от войны парнишка был ближайшим нашим соседом.
Он действительно больше двух месяцев скрывался в родительском доме, и никто ничего даже не заподозрил. Правда, его надоумили оставить свои документы в разбомбленном составе, но разве нынешняя обстановка в городе не напоминает такие же хаос и неразбериху, как если бы тут произошел воздушный налет? Дейтчланд обречена, – говорила я. – Это всем давно ясно. К чему же лишние жертвы, лишние горе и слезы для близких?"
"По-видимому, мои слова возымели определенное действие. Когда я собралась домой, – а было уже около одиннадцати, – и мы трое – фрау Гильда с лампой в руке – стояли в прихожей, возле фигурной вешалки, Ани, извинившись, молча проскользнула в соседнюю комнату и через несколько секунд вышла оттуда со своим Гербертом.
Им оказался высокий, худущий, с гладко зачесанными назад темными волосами, с густыми, сходящимися над переносицей бровями и с прыгающим на тонкой шее кадыком парень, в полосатом джемпере поверх рубашки-«апаш» и в клетчатых, явно широких и коротких для него брюках.
Мы неловко поздоровались: Герберт со мной – поклоном, я – ответным кивком. Он ничего не сказал мне о своем дезертирстве, я тоже не сочла нужным о чем-то спрашивать его. Зачем? Ведь и так все ясно.
– Извините, что я не смогу выполнить свой долг – проводить вас до дому, – сказал Герберт, подавая мне мое обширное кожаное пальто и следя с некоторым удивлением, как я, нагнувшись, с напускным хладнокровием застегиваю ненавистные, расположенные внизу, чуть ли не у самого пола, пуговицы.
– Зато я провожу, а ты, как сказала фрейляйн Вера, должен сидеть здесь тихо-тихо и не высовывать никуда свой длинный нос, – заявила с улыбкой швестер Ани, накидывая на себя легкий, не по сезону мантель. – Слушайся нас, милый. Я скоро вернусь.
Ани действительно, как я ни уговаривала ее оставить меня, – ведь на улице по-прежнему было шумно и многолюдно и ничто мне не угрожало, – проводила меня до самого здания театра.
