Пока ее старший брат Кристоффер не погиб летом прошлого года где-то на Украине, мама была абсолютно здорова. Но с получением известия о его «доблестной кончине во славу Фатерланда и фюрера» она стала часто болеть и даже дважды лежала в госпитале. Когда началась эвакуация населения, здоровье фрау Гизеле снова резко ухудшилось, однако отец не захотел ждать, когда она поправится. Он был «наци», служил в местном гестапо и, собираясь в отъезд, говорил всем, что больше всего заботится о сохранности и благополучии своей семьи.
– Но по-моему, моего фатера в первую очередь волновала только его собственная участь, – шмыгая покрасневшим носом и глотая обильные слезы, говорила Бригитта, – потому что, когда с мамой случилось это – страшное, он не пробыл с нами даже одного дня. «Я не хочу попасть в лапы к русским, чтобы они содрали с меня живьем кожу», – сказал он и, взяв с собою моего младшего брата Руди, уехал вместе с ним на нашей повозке. А мне он заявил: «Ты дочь и должна до конца быть со своей матерью… Когда похоронишь ее и когда весь этот кошмар закончится, найдешь нас, если захочешь, через газеты где-нибудь на Западе.
У англо-американцев…»
– Только я не буду его искать, – заключила Бригитта и тяжко, с протяжным всхлипом вздохнула. – Возможно, о Руди еще и сделаю куда-нибудь запрос, а о нем – нет… Скажите, фрейляйн Вера, – добавила она нерешительно, со страхом глядя на меня. – Скажите, ведь это неправда, что русские сдирают кожу с живых людей?..
Маленькая, запуганная до предела дурочка.
"
"Пожалуй, хуже всего я чувствую себя, когда совершаю утренние и вечерние туалеты господину Зильберту, чья постель в углу возле двери. Этот совершенно неподвижный человек похож на живой труп – кажется, в нем уже умерли все органы, прекратилась вся жизнедеятельность, и лишь какая-то искра еще слабо тлеет в недрах дряблого тела. И то только благодаря установленному возле кровати металлическому, напоминающему «семафор», штативу с подвешенными к нему баночками и колбами, из которых, неторопливо догоняя друг друга, стекают по стеклянным трубочкам в вену желтовато-прозрачные капли.
Единственно, что пока живет в нем, – это глаза. Да еще, мне кажется, не угас разум. Иначе не было бы в них, в глазах, столь глухой тоски, боли и одновременно мудрого понимания случившегося.
Отчего-то я не могу спокойно переносить взгляд этого поверженного смертельным недугом старого немца с копной серебряных волос над высоким лбом.
