Ведь мама оказалась права в своей ревнивой прозорливости – я действительно, кажется, люблю его. И даже не «кажется», а наверное люблю! И пусть кто-то упрекнет меня, что я легкомысленная, ветреная, несерьезная, пустая. Пусть. Пусть говорят, что любовь не приходит дважды, она приходит! Честно говоря, теперь я даже не знаю, не уверена, была ли она, эта любовь, с тем – сероглазым, с тем, кто, поверив однажды каким-то зряшным наговорам, сначала отверг меня, а потом еще и осудил жестоко бессмертными словами поэта.
Была ли она, или я просто выдумала ее, подстегиваемая глупой ревностью, постоянно подогреваемая оскорбленным самолюбием?
Не было ее, этой любви, и с Робертом. Правда, однажды наступило что-то вроде наваждения, и я поверила на какой-то миг в возможность красивой сказки, но, к счастью, наваждение это быстро развеялось… Ах, стоит ли сейчас об этом? Теперь-то я точно люблю, – это чувство совсем не похоже на те, что я испытывала прежде. Оно пришло исподволь, незаметно и, наверное, оттого столь надежно-уверенное, радостно-спокойное.
Да, теперь-то я точно люблю, и счастлива, и безмерно несчастлива этим, потому что сама разрушаю свою любовь. Я знаю это и ничего не могу поделать с собой, не могу поступить иначе.
– Дарлинг, ну, что ты? – Джон крепко сжал мою руку. – Если ты меня любишь, если ты действительно любишь меня, то нет и не должно быть для нас никаких проблем. Ничто не помешает мне, никто не удержит меня поехать вслед за тобой хоть на край света, быть там, где будешь ты.
Твоя Родина станет моей Родиной, твой Бог – моим Богом… Но ведь ты все еще не ответила на мой главный вопрос. Не сказала – любишь ли меня?
– Пожалуйста, Джон… – Меня снова охватили тревожные, на этот раз иные, сомнения. Он сказал: «Поеду за тобой хоть на край света». А вдруг… А вдруг моя любимая всем сердцем, всеми клеточками души Россия не простит меня и действительно, как уже не раз пророчил Шмидт, с ходу сошлет за несовершённые проступки в страшные, за колючей проволокой лагеря, что сокрыты на болотных топях, или отправит на лесоповал, в глухую тайгу, на съедение гнусу.
Вдруг я и на Родине окажусь вечным, проклятым Богом, судьбою и людьми изгоем. Что же будет тогда с ним, с Джоном? Я не знала, что сказать ему, лихорадочно искала слова. Наконец с трудом выдавила: – Прошу тебя, Джон, позволь мне пока ничего не ответить тебе. Я тоже… Ты мне действительно очень дорог, Джонни, но, пожалуйста, давай не будем сейчас об этом.
