– Ты знаешь, мне кажется, что я до конца своей жизни будут помнить всех, с кем подружилась здесь. Просто не смогу не помнить.
Обедали мы сегодня по-праздничному, в большой компании. За столом, кроме нас, сидели Галя, Люся, Вера, Василий, Иван Болевский и, конечно, неизменные Джованни с Кончиттой. Последние две недели мама держала нас на скудном пайке, зато сегодня соорудила роскошное жаркое. Вера притащила бутыль вишневого сока, заменившего нам шампанское. Так что все было – «о’кей».
Убрав со стола, завели патефон, немножко потанцевали.
Я танцевала с Иваном Болевским под веселую фокстротную мелодию «…Танцен геен, танцен геен, иммер видер танцен геен…»[55] (эту и еще несколько пластинок притащил Джонни в тот злополучный вечер) и одновременно не могла удержаться от смеха, видя его чересчур старательные, потешные дерганья головой, руками и ногами."
"Разошлись все довольно рано, в седьмом часу. Шмидт предупредил днем, что, возможно, завтра снова всем предстоит топать на окопы. Мы с Юзефом еще поболтали в кухне.
Он рассказал, как у них, в Польше, празднуют Рождество. Внезапно спросил:
– Тебе скучно со мной? Я знаю, ты хочешь поскорей остаться здесь одна, чтобы опять вытащить свою огромную тетрадь. Верно?
– Да нет… Сиди уж, пожалуйста, – неискренне ответила я, и впрямь изнывая от нетерпеливого желания остаться наконец наедине со своей парижской ручкой и очередной, подаренной мне Верой с месяц назад и уже наполовину исписанной «кассабух».
– Я уже давно хочу и все не решаюсь попросить тебя прочесть мне что-нибудь из твоих записей, – улыбаясь, сказал Юзеф.
– Ну, хоть совсем-совсем немножко…
«Эк, куда хватил, – подумалось в смятении мне, – ну уж нет!»
– Знаешь, Юзеф, пожалуй, не получится. Я пишу на русском, ты вряд ли поймешь. Словом, ни к чему это… Не сердись. Может, как-нибудь позднее. – И, видя, каким огорченным стало его лицо, предложила: – Давай я лучше прочитаю тебе стихотворение о зиме, что написала недавно.
И я прочла ему стишок, который появился буквально два дня назад под влиянием морозного декабрьского вечера.
Писала его, сидя в немецком доме, за немецким столом, на чужой немецкой земле, а видела в мыслях свою привычную российскую зиму:
Вечер звонкий с морозаСеет сумерек синьку,Подвязалась березаБелоснежной косынкой.На ночное свиданьеДень спешит за окном,Помахав на прощаньеЗолотым рукавом.По сугробам покатым,Торопясь на ночлег,Гуси красными лапамиПрипечатали снег.Вьет поземка дорожная —Первый вестник метели.Озираясь тревожно,Машут ветками ели.
