Вначале я даже не замечал ее: ну, ходит возле дома какая-то девчонка, в платке, в смешных сапогах из сваляной овечьей шерсти. Ну, скажу ей что-то, в виде нашей армейской шутки, а она – либо ответит, если поймет, а чаще – промолчит. Кажется, впервые обратил на нее внимание, когда угостил конфетой. Просто, без всякого всего, протянул ей тюбик с круглыми леденцами – такие нам, фронтовикам, иногда выдавали. Она взяла без жеманства, сказала важно: «Битте!» Понимаешь, – не «данке», а «битте», не «спасибо», а «пожалуйста».
Мне стало смешно, и я, как уже говорил тебе, кажется, впервые внимательно посмотрел на нее… Ничего особенного. Серые глаза. Две косы с выгоревшими бантиками. На носу – золотые капельки веснушек. Пухлые губы. Сама – легкая, будто невесомая. Словом, этакая семнадцатилетняя русская Лореляй…[43]
Маша кое-как объяснялась по-немецки, как я понял, учила наш язык в школе. Она очень много читала, вечерами постоянно сидела за кухонным столом с книгой. Это казалось мне странным, и я невольно почувствовал к ней что-то вроде уважения.
Ведь наши-то, живущие в цивилизованной стране девчонки сторонятся книг, как черт ладана, а тут – в снегах, в русской глухомани… Как-то я поинтересовался у нее, что она читает. Маша назвала имя английского автора. Путано объяснила: живут в каком-то старинном замке отец и сын. Они очень богаты. Но отец не любит сына, почти не общается с ним. А мальчик страдает от этого, болезненно переживает отцовскую несправедливость.
Я невольно рассмеялся: «Какие проблемы! Забивать свою голову подобной чепухой сейчас, в столь великую человеческую смуту!» А она неожиданно возмутилась, презрительно посмотрела на меня: «Как можно! Это же Диккенс… Дик-кенс!»
Постепенно она стала мне необходима.
Возвращаясь вечерами из поездок, – я был шофером грузовой машины, обслуживал фронтовые части, – я мысленно с радостью представлял, как войду в дом, как увижу ее, молчаливо сидящую на своем обычном месте, под лампой, с очередной книгой в руках, как она рассеянно вскинет на меня свои глаза.
"
"А однажды ее не оказалось дома. Я не знал, что подумать. Через каждые пять минут выходил из своей комнаты в кухню, спрашивал у ее матери: «Где Маша? Когда она придет?» Та в ответ пожимала плечами: «Что – Маша? Никс ферштейн».
Наконец она явилась, оживленная, с румяными от холода щеками. Я немедленно приступил к ней с допросом: «Где ты была?»
Она усмехнулась, окинула меня недоуменным взглядом: «Ин андере дорф. Бай фреунд[44].
