Надо позвать ее снова, объясниться, дать, наконец, понять – кто – она, и кто – я!
– Маша! – заорал я, открыв дверь. – Маша, иди сюда! Зофорт!
Она вошла не сразу. Отчужденно встала у порога. Смотрела напряженно, холодно, но глаз не опускала. «Что еще?»
– Ты, наверное, вообразила, что я имею к тебе серьезные намерения или что даже влюблен в тебя, – не помня себя, начал я. – Так успокойся – ничего этого нет и в помине… Вот она, – я показал на фотографию своей Ханни на стене, – вот она – да! Она – моя невеста.
Мы любим друг друга. Она ждет меня, и мы непременно поженимся.
Маша по-прежнему отчужденно смотрела на меня. Но теперь в ее глазах, помимо холодного презрения, я уловил еще горечь, стыд. Ей было стыдно за меня! Я опомнился:
– Маша, не слушай меня! Я вел себя как идиот, как последний подонок. Прости, пожалуйста… Ну, скажи что-нибудь. Ударь меня, наконец! – Чтобы она лучше поняла, я своей ладонью отхлестал себя по щекам. – Ну, Маша… Пожалуйста. Ударь! Ну…
Я сделал к ней шаг. Она отступила, спрятала руки за спину.
Покачав головой, сказала спокойно на своем ужасном немецком жаргоне:
– Я не желаем, не будем тебе бил… Ты никогда больше делать нет так!"
"Но постепенно, я это с радостью ощущал, она привыкала ко мне. Я не предпринимал больше попыток как-то сблизиться с Машей, а всячески подчеркивал свое дружеское к ней расположение. И тут мне не приходилось лицемерить – я действительно… действительно очень привязался к ней, почти беспрестанно думал об этой девчонке. Мое собственное чувство удивляло и порой смешило меня.
Ведь я был уже взрослым парнем, вернее сказать, мужчиной. До войны успел сменить несколько девчонок, наконец выбрал себе Ханни. Со всеми ними было все просто и ясно. А здесь… Я совершенно не ощущал в своем чувстве к Маше мужской страсти. Просто мне нравилось быть с ней рядом, нравилось смотреть, как она убирает со стола, как, присев на корточки, подкладывает в горящую плиту дрова или как повязывает на голову платок, собираясь на речку за водой… Непонятно для себя, я почему-то жалел ее.
Безмерно жалел. Знаешь, мне всегда хотелось уберечь ее от чего-то страшного, защитить от неведомых мне всевозможных бед. И она, Маша, вроде бы постепенно оттаивала в своей холодности, при разговорах со мной ее взгляд становился мягче, добрей, искренней.
Как-то я возвратился из поездки в неурочное время. Ранние зимние сумерки только-только занимались. Помню, сильно морозило. С неба сыпал редкий, мелкий снежок.
